— Прощайте, Георгий Васильевич. Оперативники СМЕРШа на фронте тоже несут потери. А мы едем в самое пекло.

— И когда вы уезжаете? — спросил я, удивлённый такой стремительностью.

— Да почти прямо сейчас. Блинов только к своим заскочит, и вперед на самолёт.

Я повернулся к Блинову. Тот без слов понял, что меня интересует.

— Мои, конечно, здесь остаются. Жена у меня местная. Георгий Васильевич, я скажу жене, чтобы обращалась к вам при необходимости, если вы не против.

— Само собой, какие вопросы, — ответил я. — Обращайтесь без стеснения.

— У меня семьи нет, — коротко произнёс Кошевой, предвосхищая мой следующий вопрос. Он взглянул на вышедшего из приёмной незнакомого майора и коротко кивнул ему. — Ну, давайте прощаться. Нам уже пора.

Мы обнялись крепко, по-мужски. Они втроём направились к выходу почти бегом, на ходу переговариваясь. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за тяжёлой входной дверью. Дай Бог им живыми вернуться.

Михаил, похоже, был изрядно ошарашен всем произошедшим. Когда я сел на переднее сиденье, он несколько секунд молчал, барабаня пальцами по рулю, потом проговорил:

— Неожиданно как всё вышло. Непривычно будет поначалу. Раньше рядом с нами всегда ребята ехали, а теперь только мы двое.

— Ничего, привыкай, — сказал я. — Это же к лучшему. Охрану не просто так сняли, а потому что нет в ней нужды. Комиссар сказал, что у абвера руки теперь покороче стали.

— Дай Бог, дай Бог, — тихо повторил Михаил, закончил эту тему и принялся заводить машину.

Но сразу попасть на панельный завод не получилось. Не успели мы тронуться с места, как из подъезда областного управления НКВД пулей вылетел молодой лейтенант и, едва не поскользнувшись на крыльце, бросился к нашей машине.

— Как хорошо, что вы не уехали, товарищ Хабаров! Вас разыскивают кадровики группы войск. Просят приехать немедленно.

Начальник кадрового управления группы войск, измотанный подполковник с тёмными кругами под глазами и складками усталости у рта, бросил короткий взгляд на моё удостоверение личности, без лишних слов протянул бумагу и коротко произнёс:

— Ознакомьтесь и распишитесь.

Это был приказ Наркомата обороны. С нуля часов седьмого сентября я становился гражданским человеком. Напоследок мне присваивалось очередное воинское звание капитан. Увольняют меня с правом ношения военной формы. Я внимательно прочитал, расписался и вернул бумагу подполковнику. Тот убрал её в папку с таким видом, словно только что закрыл скучный отчёт.

В штабе группы войск я задержался ещё на некоторое время: нужно было оформить все необходимы е документы, чтобы не тратить потом время на них в военкомате.

Когда я наконец вышел из штаба, солнце уже поднялось достаточно высоко и начало по-сентябрьски припекать. Я стоял на крыльце, смотрел на прохожих и впервые за долгое время чувствовал себя просто человеком без погон.

Строители с опережением графика выполнили свои обязательства, и два дня назад комната в машином доме, которую занимали соседи-учителя, освободилась. Я сразу туда переехал, пока на правах квартиранта и жениха. Весь переезд занял от силы час: личных вещей у меня было ничтожно мало, едва набиралось на небольшой чемодан, который дала мне Маша. Купленные накануне на толкучке два костюма, три рубашки и два галстука мы сразу отнесли к ней. В платяном шкафу они присоединились к сиротливо висящему двум комплектам военной формы старого образца, от которого отказались насколько месяцев назад.

Я это решение понимал и одобрял, но просто носить прежнюю форму естественно без знаков различия как повседневную одежду в самый раз, мне лично очень удобно.

По причине изменения правового статуса поездку на панельный завод пришлось перенести. Я решил сначала заехать домой и переодеться в гражданское: ходить в военной форме, будучи уже демобилизованным, на мой взгляд странно.

Вера Александровна естественно была дома. Она в кровати и что-то читала, отложив книгу при моём появлении. Когда я рассказал ей об изменениях в своей жизни, у неё на глазах выступили слёзы.

— Это ведь так замечательно, Георгий Васильевич. Вы теперь гражданский человек. На фронт вас, конечно, никто бы не послал и раньше, но согласитесь: это свидетельство того, что проклятая война наконец идёт к концу. По-настоящему к концу.

Она помолчала, вытерла слёзы и виновато улыбнулась.

— Вот ведь угораздило меня упасть именно сейчас. Нет никакой возможности достойно отметить такое событие.

— Почему же нет? — возразил я, придвигая к её постели стул и садясь. — Вечером мы с Машей накроем стол прямо здесь, рядом с вашей кроватью, и отпразднуем как следует. Шиковать, конечно, не получится, но бутылку приличного вина на толкучке я найду. Мясного чего-нибудь хорошего куплю, там сейчас появилось кое-что приличное. Масло есть, сахар есть, варенья свежего там же купим. Вот и выйдет настоящий праздничный стол.

Вера Александровна слушала, и лицо у неё постепенно светлело.

— Ну вот и хорошо, — сказала она наконец. — Вы умеете убеждать, Георгий.

Я переоделся в гражданское, не без труда повязал галстук и подошёл к зеркалу. В принципе ничего. Непривычно, но вполне терпимо. Потом снял галстук, посмотрел ещё раз и решил, что хорошего понемножку. Без галстука лучше.

В итоге я остановился на френче довоенного образца. Не потому что мне не понравилось в костюме: причина была проще некуда. Протеза с ботинком у меня не было, только с сапогами.

Золотую Звезду, ордена, медали, нашивки за ранения и знак «Гвардия», как и орденские планки постоянно носить я не собирался. В приказе об увольнении имелся пункт о праве ношения военной формы, и я намеревался воспользоваться им в определённых случаях: в дни государственных и военных праздников, на торжественных мероприятиях, когда это будет уместно.

На парадном мундире, который я непременно закажу, будут все ордена и медали, нагрудный знак «Гвардия» и нашивки за ранения. На повседневном только орденские планки и Золотая Звезда. У меня есть право заказать её дубликат, и я непременно это сделаю в ближайшее время.

Когда я переодетый вышел из своей комнаты, Вера Александровна оглядела меня с нескрываемым удовольствием и покачала головой.

— Мне, как всякой женщине, всегда нравились мужчины в военной форме. Но сейчас я искренне рада видеть вас в штатском, хотя, конечно, старый военный френч с большой натяжкой можно назвать штатской одеждой. Вам он очень к лицу, Георгий.

Михаил на моё переодевание никак не отреагировал, по крайней мере внешне. Он сам ещё в мае перестал носить свои медали и перешёл на гражданскую одежду: видимо, тоже чувствовал, что город потихоньку возвращается к мирной жизни и незачем лишний раз напоминать людям о войне.

Монтаж первой пятиэтажки закончился с опережением графика. Мы были полностью готовы к первым испытаниям её коробки. Из Наркомата пришли все необходимые бумаги, и теперь мы были единственной организацией в стране, имеющей юридическое право на проведение подобных испытаний. То, что мы делали, становилось государственным регламентом в этой совершенно новой области строительства. Мы шли впереди планеты всей, и это накладывало особую ответственность на каждый шаг.

Несколько дней назад из Москвы поступило государственное задание об увеличении производственных мощностей завода. К Первому Мая сорок четвёртого года нам предстояло выйти на производство двадцати комплектов стоквартирных пятиэтажных домов в месяц, а к концу сорок четвёртого не менее сорока. Цифры внушительные.

Свободных площадей для расширения практически не существовало. Тракторный завод немного потеснился и передал нам кое-какие территории на севере своей площадки, но этого для решения задачи явно не хватало. Радикальный выход, перенос завода целиком на другую площадку, в нынешних условиях был нереален: ни времени, ни ресурсов. Поэтому расширение решили вести на пустырях севернее Тракторного, на правом берегу Мокрой Мечётки. Там изначально планировалось разбить парк и возвести проектный и лабораторный корпуса завода.