Ветер бил в лицо и рвал дыхание. Стена проваливалась за спину и делалась ниткой. Впереди, до самого края земли, не было ничего. Только белая мертвая равнина да низкое небо над ней.

Я летел в это ничего изо всех сил, вытянувшись в струну над мертвым снегом, и гнал, и гнал. Где-то там, впереди ли, за спиной ли, в этом сером небе, уже разворачивалось мне навстречу то, от чего не было спасения.

Десять минут минут. Я считал их и знал, что это, с вероятностью более девяноста процентов, последние десять минут моей жизни.

И все равно летел вперед.

Такую скорость я развил, пожалуй, первый раз в жизни.

Столп отдавал тягу сплошным потоком, я лежал на ней грудью, вытянувшись в струну, и наст несся подо мной так близко, что снежная пыль хлестала по наручам.

Торосы вырастали впереди белыми зубьями и пропадали за спиной прежде, чем глаз успевал их разобрать. Ветер на этой скорости уже резал.

Я считал удары сердца, сотнями. Каждая сотня означала еще кусок мертвой равнины между тварью и Стеной, еще немного воздуха для Вирра и Агаты. Пока этот счет оставался единственным, чем я мог им помочь.

Мороз на такой тяге прожигал даже сквозь мех воротника. Губы задубели, ресницы слиплись инеем, и только обогревная жила в грудной пластине держала под броней островок живого тепла.

Потом в затылок толкнуло.

Сзади, очень далеко, надвигалась огромная и холодная сила. До меня она пока не доставала, но ее было столько, что край давления я поймал через всю эту даль.

Обернулся через плечо, продолжая гнать.

Звук дошел следом за зрением. Сквозь ветер в ушах пробился мерный тяжелый хруст: опоры лопались у него под лапами, и каждая отдавалась по тайге глухим ударом.

Он шел пока что у самого края видимости, но мне хватило и этого. По воздуху, мощно выбрасывая лапы, бежал волк. Белый арктический, с сизым подшерстком на груди, метров пятнадцати в холке, если я верно брал масштаб на такой дали.

Воздух у него под лапами схватывался ледяными опорами и тут же осыпался позади, так что за ним тянулся длинный хвост ледяной пыли. Весь он в этом облаке отблескивал, будто его вырезали из снежного наста, над которым он шел.

Волк. За мной шел именно волк.

Мысль была посторонняя и до смешного не ко времени. Почему именно волк? Неужели я умру от когтей или клыков сородича Вирра? Смешок умер быстро.

Я попробовал выжать из тяги сверх того, что уже шло. Столп отозвался, дал, и наст внизу слился совсем. Может, отстанет? Побегает, потеряет след и бросит.

Нет, он был все ближе.

Я попробовал сбить ему след, заложив петлю между грядой торосов, и быстро бросил: каждый мой доворот съедал скорость, а он срезал мою петлю по прямой, даже головы за мной толком не вел.

Оглянулся через сотню ударов сердца, потом еще через сотню, и оба раза белое пятно за спиной было крупнее прежнего. Причем шел он вроде бы даже без надрыва.

Лапы работали тем же размеренным махом, ледяные опоры вставали и осыпались, а расстояние между нами таяло на глазах. На прямой я ему проигрывал, даже всей своей полной тягой против его спокойного бега.

Сколько у меня оставалось? Минуты. Дальше он достанет меня стихией, а еще через какое-то время накроет и так.

Хорошо. Значит, бой.

Бегущего меня возьмут в спину, и это самая глупая и бессмысленная из смертей. Разворачиваться, встречать, цепляться, тянуть время. Делать хоть что-то.

И тут я увидел впереди берег. Тайга обрывалась. За ломаной кромкой торосов начиналась вода — серо-черная, тяжелая, забитая айсбергами до самого горизонта. Море. Закрытое льдами северное море, о котором я знал только то, что оно где-то там есть.

Айсберги стояли в нем вмерзшие, белые поверху и зеленоватые у воды, ближние размером с барак, дальние с целую крепость. Между ними лежали поля ровного молодого льда, и над редкими черными полыньями курился пар.

В груди дернулось что-то очень старое.

Мильск. Речка Сиверка, рухнувший мост, лис, который в воде разом лишился всего своего ветра и заметался, как слепой щенок. Я тогда выжил только потому, что стихия под водой служить хозяину почти перестала.

Расклады были разные, это очевидно. Лис был мелочью против этого Зверя, а лед воде как родня, тогда как мое пламя в воде само делалось калекой. Но взвешивать было уже некогда. Мысль пришла, и я ее принял: другого шанса у меня, скорее всего, уже не было.

Я довернул к берегу и вложился в тягу до дна, но не успел. Сзади ударило.

По тайге в мою сторону пошла широкая, как улица, полоса льда, и звук у нее был как у рвущегося полотна, только тяжелее и ниже. Я рванул вбок и вверх, взрывом из-под ладони доломав собственный разворот.

Вал прошел ниже и лег в тайгу у самого берега ледяным гребнем в человеческий рост, длиной на сотни шагов. Наст по его краям вспучило и разорвало до мерзлой земли.

Но полностью уйти я не смог — край полосы зацепил ногу. Лед схватил сапог и голень мгновенно, цельным наростом килограммов на тридцать, и на моей скорости этого хватило с избытком. Меня повело, закрутило, тяга сорвалась, горизонт кувыркнулся.

Удар вышел такой, что в голове погас звук.

Я пробил наст и вошел в морской лед метрах в двухстах от берега. Подо мной разошлась воронка с трещинами по краям, крошка сыпалась сверху и таяла на губах. Однако лед устоял. Толстый, в пару моих ростов, он просел, загудел, но удержал.

Я поднялся на колено, и почти сразу тень накрыла воронку.

Волк опустился в двадцати шагах мягко, всеми четырьмя лапами сразу, и лед под его весом отозвался только глухим вздохом. Вблизи он был еще больше, чем казался в небе.

Гора белого меха с изморозью, лапы толщиной с деревья, дыхание выходило из ноздрей двумя струями инея. Пасть уже открывалась, между клыками копилось голубоватое свечение, и воздух над ним делался зернистым от рождающегося льда.

И вдруг он замер.

Свечение в пасти осеклось. Волк стоял, наклонив голову, ноздри его ходили крупно и гулко, втягивая воздух вместе со снежной пылью, а взгляд перебегал с меня на мой след за воронкой и обратно.

Похоже, только сейчас до него дошло, что след пахнет зовом, но я не был источником этого зова. Что добыча, которую он гнал через тайгу, — подменыш. Проверить догадку мне было нечем, но других объяснений за эту секунду в голову не пришло: он ждал Агату, а нашел меня.

И это заставило его просто взбеситься.

Изморозь по всей холке встала дыбом, из глотки пошел звук, от которого лед подо мной завибрировал мелкой дрожью, и свечение в пасти погасло совсем. Он вскинул лапу размахом от неба до льда и обрушил ее сверху, всей тушей, решив, что убить меня льдом — слишком просто.

Это и стало моим шансом.

От ледяного вала я бы ушел навряд ли на такой дистанции. От лапы уйти было можно. Я взорвал Дух под ступнями и выстрелил собой вбок, а секиру в то же мгновение обрушил лезвием под себя и выпустил через второе лезвие еще один взрыв.

Два удара легли в один миг. Его лапа и моя секира.

Лед такого выдержать уже не мог. Гул прошел, кажется, до самого дна, плита в два моих роста толщиной лопнула крестом, крест разошелся паутиной, и вся кромка берега вдалеке разом просела и накренилась. Мир наполнился грохотом колющихся глыб и черной водой, встающей в разломах.

Мы провалились оба. Глыбы уходили в черную воду и выпрыгивали обратно, вода вскипала белым, над разломом сплошной стеной повалил пар, и в этом пару вспыхивали и гасли летящие осколки.

Однако волк успел среагировать. Уже падая, он вбил в воздух толстые и косые ледяные опоры, уперся в них тремя лапами и повис над разломом, просев лишь по брюхо в ледяное крошево.

Тело мое сработало раньше мысли. Я развернулся во взрыве, вторым взрывом швырнул себя прямо к нему под брюхо и обеими руками вцепился в мех и кожу над самой ступней.

Мех был жесткий, как проволока. Пальцы я вогнал до самой шкуры и потянул вниз всем весом, всем каркасом Столпа, взрывая Дух над собой раз за разом.