— Спасибо, — сказал я ей в спину и поспешил прочь, а позади подвал раскололо первым разменом двух Сфер.

Спуск нашелся быстро. Широкий пандус в дальнем конце подвала, уводящий вниз широким коридором, и черная скорлупа тут была не потолком, а самими стенами: пандус прорезал ее насквозь единственной дорогой в глубину. У этой дороги меня и ждали.

Двое. Маги Седьмого Круга, свежие, в темной броне без знаков. Стояли они, перекрывая пандус по всей ширине. Один впереди, с длинным клинком, второй за его плечом, с готовой техникой на руках — синеватой, гудящей. Стража глубины, оставленная здесь на случай ровно такого гостя, как я.

Времени на красивый бой у меня не было совсем.

Наверху в подвале дрались две Сферы, и я не знал, чем это кончится. Еще выше шло сражение, в котором каждую минуту умирали люди. К тому же появление Сферы Черной Кости в тюрьме не выходило у меня из головы.

Из всего этого следовало одно: экономить глупо. Секунды стоили дороже Духа.

Я не стал прощупывать. Встал в начале пандуса, дал им секунду посмотреть на меня, собрал взрыв под ногами и за спиной, во всю ширину пандуса, и выстрелил собою в них, как ядром из ствола пушки. В замкнутой каменной трубе это было решение на грани дури, и я это знал, когда принимал его.

Мир сложился в грохот и давление. Стены поймали взрыв, не дав ему уйти, обернули вокруг меня и вернули сторицей: волна ударила по ушам, зубам и глазам изнутри. Что-то в голове лопнуло с ощущением, но уже без звука. Волна, догнав, добавила мне в спину, и скорость вышла такая, что ближайший страж успел только начать движение.

Секира дошла до него, и первый же удар с полного хода, со всей массой разгона за лезвием, прошел его заслон и его самого насквозь.

Второй оказался удачливее, имея чуть больше времени. Он ушел от тарана перекатом по стене, и его техника сорвалась с рук мне вслед. По спине, по новой пластине хлестнуло чем-то тяжелым.

Но пластина спасла: приняла и спружинила, отдав в ребра болезненным, но терпимым ударом. Я погасил остаток импульса о стену подошвами, оттолкнулся, и мы сошлись всерьез: удар на удар, без места для маневра, моя секира против его клинка.

Но менять удар на удар, вес на вес я любил и, как Практик, вероятно, умел лучше любого на этой планете. Первый обмен он пережил, попятившись на несколько шагов вниз и оставив на стене коридора длинный росчерк. Во втором я сменил уровень на замахе, взяв ниже, чем он прочитал, и хотя из-за такого резкого движения его клинок успешно прочертил мне по виску, срезав кусок уха, лезвие секиры сделало свое дело.

Еще удар — и второй страж, лишенный сначала ног, а потом головы, сполз по стене и осел у ее подножия.

Я стоял над телом, тяжело дыша ртом, и не сразу понял, что не так. Потом дошло. Тишина была не вокруг. Тишина была во мне.

Я не слышал собственного дыхания. Не слышал, как сыплется крошка со стен, как гудит под ногами пол. Щелкнул пальцами у самого уха, ощутил щелчок подушечками, но звука не было.

Сказал вслух «раз, два» и почувствовал слова горлом, губами, костью черепа, глухой внутренней дрожью, но и только. Взрыв в замкнутой трубе, отраженный стенами, взял свою цену: обе барабанные перепонки лопнули. И я, признаться, вообще не представлял, сколько займет восстановление такого тонкого повреждения.

Ну, значит, глухой. Я поспешил дальше вниз, в глубину.

Дверь в конце пандуса оказалась шлюзом. Плита в ладонь толщиной на утопленных петлях, с ребрами жесткости по всей высоте. Но поддалась она от одного толчка. Ее просто оставили распахнутой.

Я вошел с секирой наперевес в своей новой тишине. Собственные шаги доходили до меня толчками через подошвы, дыхание жило где-то в груди глухой дрожью, и от этого казалось, что иду по дну очень глубокого озера.

Духовное зрение охватило нижний уровень за один вдох. Круглый зал в добрую сотню шагов поперек, высокий, с ровным куполом потолка, и от него лучами расходились ответвления — широкие коридоры в глубину скорлупы.

Глаза добавили остальное. После верхних ярусов, после копоти, решеток и черной чешуи стен, этот зал бил по зрению белизной. Белый камень пола, белый камень стен, ни одного шва от стыков. Свет шел из молочных полос под потолком, ровный, без теней.

И запах. Спирт, щелок и что-то травяное, острое, а вокруг чистота: вылизано все до последнего шва. Пол под ногами был выведен с легким уклоном к желобам вдоль стен, и желоба блестели. Их мыли. Часто, тщательно.

Верхние ярусы подземелья были тюрьмой с копотью и вонью. А здесь была лаборатория.

Левая стена зала была заполнена камерами. Аккуратный ряд, каждая в рост человека и в три шага глубиной, вместо передней стены толстое стекло. За стеклами спали люди. Именно спали: на узких лежаках, укрытые серой тканью, и руки у них лежали свободно, с чистыми запястьями без единого следа железа.

Кандалы тут, выходит, просто заменял сон. У стекла каждой камеры висела медная пластина. Колонки значков, даты, строчки убористым почерком, у кого пластина одна, у кого — три подряд.

У одного из спящих Дух отчетливо показывал Седьмой Круг. Мужчина лет сорока на вид с полным, зрелым, чистым Седьмым Кругом, и пластин у его стекла висело аж пять. Дверь его камеры, однако, выглядела точно так же, как остальные. Его нужно будет освободить первым, обязательно.

Вдоль правой стены стояли колбы. Стеклянные цилиндры в человеческий рост, каждый на каменном постаменте, с оплеткой из трубок, уходящих в пол. По трубкам медленно, толчками, шло что-то, отдающее в духовном восприятии тем самым черным Духом.

Жидкость в колбах была темная, красно-бурая, и духовное зрение опознало ее раньше разума. Кровь Зверей. Много крови разных Зверей, и по всей ее толще тонкими жгутами тоже ходила знакомая чернота, как дым в воде.

А внутри колб, в этой крови, висели люди. По одному на колбу. Живые. Огни их Духа горели сквозь темную жидкость приглушенно, но стабильно, почти тем же сонным огнем, что и у пленников в камерах.

Сколько же их тут держали? Я пошел вдоль них, считая колбы, и на шестой из бокового прохода мне навстречу выскочил человек.

Маг Второго Круга. Немолодой, сухой, в светлом рабочем халате, с пятнами на рукавах. Он вышел быстро, почти выбежал, и встал между мной и колбами, раскинув руки. Губы его быстро, зло двигались, и в моей тишине я собирал слова по этим губам.

— Варвару не отдам, — читалось там, — результаты моих трудов.

Он говорил еще, много, тыкал пальцем то в меня, то в колбы за своей спиной, на «моих трудов» прижал ладонь к груди всей пятерней. Наверху шел бой, весь его мир мог в любой момент кончиться, а он продолжал защищать эти колбы. И на сухом лице поверх злости лежала самая настоящая гордость.

Что он делал с людьми в этих колбах, я видел своими глазами. И после его слов стало очевидно, что делал это добровольно.

Я сжег его с десяти шагов. Один выдох алого пламени, и на белом полу остался уголь в форме человека и осыпь пепла вокруг. Второй Круг против моего пламени сейчас был буквально бессилен. На то, что он мог бы стать ценным пленником для Империи, мне было глубоко наплевать.

Что-то внутри все-таки дернулось от этого. От угля на белом полу, от легкости, с которой я пустил пламя. Отнимать жизни, кажется, начало становиться непростительно легко, пусть даже это были гнилые и мерзкие жизни.

Но это была война, и я не имел права думать лишнего. Колбы вскрыл тоже быстро. Провел лезвием секиры вдоль ряда, отправив с лезвия один длинный росчерк силы. Он прошел аккуратной горизонтальной чертой по стеклу всех колб разом.

Стекло лопнуло. Верхние половины я придержал телекинезом и откинул назад, чтобы люди не выпали на груду битого стекла. Темная кровь плеснула наружу волной, разлилась по белому камню и потекла к желобам.

Людей из колб я аккуратно вытащил тем же телекинезом и уложил в рядок на сухом месте. Потом нужно было повернуть головы набок, чтобы темное вытекло изо рта, и дождаться первого самостоятельного вдоха. У иных он пошел лишь с третьего толчка в грудину.