Дух хлынул в горло. Четвертая Чара развернулась во мне горячим узлом, и я сразу почувствовал ее особое свойство напрямую: сам воздух вокруг, сам Дух над этим мертвым морем вдруг стал ближе и доступнее, будто я всю жизнь дышал через тряпку и ее наконец сняли.

Я лежал на льдине посреди разлома, с вросшим в плечо Камнем высшего Зверя, и делал первый в своей жизни осознанный вдох Духа. Его я делал долго, как пьют после суток жажды. Второй пошел легче. К десятому я перестал их считать и просто лежал, позволяя Устам работать.

Дух над мертвым морем был жидким, но теперь он тек в меня сам, без усилия, как течет в грудь обычный воздух. Столп принимал его глухими толчками. После сегодняшней ночи это казалось почти неприличной роскошью.

Но роскошью сыт не будешь. Я приподнял голову и посмотрел на свое плечо.

Камень высшего сидел в ране, но усох. Не физически — усохла энергия в нем. Тем не менее она еще оставалась, и было ее немало, и из-за ее воздействия рана вокруг уже начала прихватывать его краями. День, и его пришлось бы вырезать.

Ждать день я не собирался. Решил потратить остаток прямо сейчас и весь.

Я взялся за него правой рукой, продышался и потянул. Плечо отозвалось так, что в глазах снова побелело, но Камень с хрустом и мокрым чмоком вышел, и кровь тут же побежала по остывшей коже горячей дорожкой. Я зажал рану ладонью, переждал первый напор, сел и положил Камень перед собой на лед.

Дробить его перед прорывом у меня не было ни сил, ни времени. Сейчас было и то и другое. Я обжал глыбку телекинезом, нашел трещину у средней грани и начал давить, медленно наращивая усилие. Камень сопротивлялся долго, потом треснул и распался на пять неровных кусков.

Их я тоже еще подробил, а дальше пошла уже почти привычная работа. Кусок в рот, проглотить и слушать, как он расходится теплом ниже горла. Только теперь между горлом и теплом стояли открытые Уста, и разница была такая, будто прежде я цедил через тряпку, а теперь пил через край.

Дух высшего снова покатился по телу широкой волной. Я направлял его в раны по очереди — от тяжелых к легким. Борозды на груди стянулись и закрылись. Пробитый бок перестал ныть на вдохе. Ушибы сходили пятнами.

Но чудес ждать все-таки не стоило. Последние удары волка, те, что он нанес мне по спине и по ногам уже когда я его душил, закрываться не желали. Порезы были глубокие, с рваным краем, и Дух латал их очень медленно, слой за слоем.

А трапеция, разорванная его клыком и моим взрывом вместе с плечом, не желала заживать тем более. По сути, там вообще нечему было заживать: моему телу предстояло заново отрастить мышцу, и на это даже при регенерации Практика должно было уйти несколько недель. Левая рука поднималась до пояса и дальше не шла, хоть ты ей приказывай, хоть упрашивай.

Закончив с восстановлением, я встал. Стоять получалось, если честно, плохо. Ноги держали через боль, и я подпер себя Духом. Со стороны, наверное, выходило даже прилично. Изнутри я держался на Духе и упрямстве пополам, превозмогая боль.

Вирр поднялся вместе со мной. И вот тут я наконец рассмотрел его как следует.

По его левому боку, от лопатки к ребрам, шли три длинные подпалины. Шерсть выгорела до кожи, кожа вздулась и лопнула коркой. Четвертая отметина, круглая, с блюдце, обнаружилась на бедре. Такие следы я видел на тварях, которых доставали духовные пушки Стены.

— Это что? — спросил вслух, и голос у меня сел обратно в хрип. — Вирр, это что такое?

Он повернул голову и посмотрел на меня спокойно, как смотрел всегда, когда считал вопрос лишним. Но связь я держал открытой, и по ней пришло, неохотно, кусками.

Стреляли. В него тоже стреляли. Он в драку не лез, вертелся, отвлекал противника от других постов и ждал. Когда ворон (вроде бы образ летающего старшего я считал из сознания Вирра правильно) взял мясо Смалова и стало ясно, что дело сделано, он побежал. Петлял, как петляет заяц, лишь бы не попасть под атаки пушек. Его не достали. Почти.

Я стоял и молчал. Внутри поднималось что-то тяжелое, и я дал ему подняться и осесть, потому что кричать тут было не на кого. Он сказал мне, что все целы. По его разумению, наверное, так и было. Живой, на ногах. А подпалины он, похоже, попросту не считал чем-то серьезным.

— Больно?

Пришло короткое, с оттенком удивления: «Заживет». И следом уже теплее: «Ты хуже».

— Я хуже, — согласился с ним. — Ладно. Что вышло, то вышло. Переигрывать поздно.

Идеально не получилось. Получилось как получилось: с пальбой по своим, с петлями под пушками, с дырами в его шкуре. Но Смалов был мертв той смертью, какую я ему назначил, Агата ушла, Вирр стоял рядом на своих четырех. С этим уже можно было работать.

А пока у меня оставалось дело на дне.

Второй нырок дался не в пример легче первого. Вода все так же обжигала, но теперь у меня был полный Столп и Уста, тянувшие Дух даже сквозь толщу, и темнота внизу больше не была стеной. Я шел по памяти туда, где остывал волк.

Секира нашлась сразу. Она лежала у его передней лапы, одним лезвием в ил, и родная тяжесть рукояти легла в ладонь, как рукопожатие старого друга. Я выдернул ее из ила, повел восприятие кругом, по дну.

Броню разметало по всему полю боя. Наплечник отыскался в двадцати шагах, наручи вместе, застежка к застежке, будто их аккуратно сняли, в сорока метрах в сторону. Нагрудник впечатало в ил у самой туши и так далее.

Я собирал части одну за другой, стягивая телекинезом в общую кучу, и составлял про себя полный комплект. Двух пластин с бедра не было нигде. Я прошел дно широкими кругами два раза — нет. Ну нет и нет. Видимо, унесло течением в трещины, куда уходила сама вода этого моря. Туда я не полез бы и здоровым.

Спинную пластину нашел последней и на самом деле лучше бы не находил. Волк прошелся по ней когтями в самый первый раз, когда я схватил его, чтобы утащить в воду, и от пластины осталась смятая жесть с четырьмя сквозными полосами.

Она свое отработала. Не будь ее, полосы эти красовались бы у меня в хребте. Но теперь это только на переплавку.

Осталась туша. Я обошел волка еще раз, мертвого и огромного. При жизни он был быстрее и сильнее всего, с чем мне довелось столкнуться на этой земле, кроме черепахи. Теперь он лежал на боку, и вместо глаза, который я выбил, в глазнице чернела дыра.

Вес телекинез взял, но с очень большой натяжкой, и пришлось хвататься самому. Благо разорванная трапеция захвату не мешала, как и тянуть наверх, в том числе взрывами. Повредить шкуру я не боялся.

У поверхности стало проще, потому что Вирр уже ждал. Он вцепился зубами в загривок и потянул, упираясь всеми лапами в край, а я толкал снизу и сбоку. Льдина затрещала, но выдержала, и в две силы мы выволокли волка из воды.

Он лег на льдину и занял ее почти всю. С него текло, и вода замерзала на шкуре сосульками еще до того, как успевала стечь.

— Он твой, — сказал Вирру.

Вирр посмотрел на тушу, потом на меня, и по связи пришел вопрос, простой, как он сам: «Весь?»

— Весь. Камень я уже забрал, остальное твое. Мясо высшего Зверя. Расти, становись большой и такой же сильный, а лучше еще сильнее.

Он коротко ткнулся носом в тушу, примерился, разорвал в несколько приемов шкуру на брюхе и начал деловито и спокойно есть. А я сел на дальний край льдины, спиной к этому делу, лицом к серому небу, и позволил себе еще немного просто подышать.

Возвращаться на Стену следовало с готовыми ответами, а ответы у меня пока были не на все. Раны и разбитая броня объяснялись просто — боем со Зверем. Тут можно было ничего не придумывать даже.

Правда, в высшего никто не поверил бы, но высший в любом случае в моей легенде был лишним. Так что просто старший. Подрал, но не убил. Такое никому не покажется странным.

А вот прорыв не объяснялся ничем.

На черепахе все мои скачки списывались на нее саму. Уникальная атмосфера Демона, немыслимая плотность Духа, месяцы в этом котле. Там в мой рост верили, потому что рядом росли все не менее ударными темпами.