— Потом поинтересуешься. — Она стояла у изголовья и смотрела, как работает целитель.

Тот как раз закончил со спиной и бедрами, дошел до трапеции, помял ее, велел поднять левую руку и, посмотрев, докуда она поднимается, вздохнул, поцокав языком.

— Какой кошмар… Рукой уже нормально не сможете пользоваться, молодой человек, мне жаль.

Я знал, что это неправда, но не стал его поправлять.

Еще поговорили про Вирра и слухи про него и Смалова, но подробности при целителе и других пациентах я рассказывать не собирался, и ребята это поняли быстро. Расспросы свернулись сами собой.

Дальше пошла обычная возня вокруг больного. Артем сбегал за чаем и притащил кружку, поставив на пол у кушетки. Я начал пить, поднимая отвар ко рту телекинезом. Миша за весь час произнес слов пять, но уходил из лазарета последним, уже за полночь, когда целитель начал выразительно греметь склянками.

Наташа не ушла и тогда.

Когда целитель после еще одного цикла обработки сказал, что я могу быть свободен до завтра, на помогла мне влезть в чистую рубаху, когда левая рука в очередной раз отказалась подниматься выше пояса, и подставила плечо по дороге до нашей комнаты. Опираться на нее я не стал, разумеется, но руку ее из своей правой не выпускал всю дорогу.

В комнате рассказал ей все. От слежки и подмигивания до допроса и ворона. И волка. Про волка я рассказывал дольше всего, потому что она спрашивала все больше и больше, а я обещал себе не смягчать.

Наташа слушала, подобрав ноги, и чем дальше я говорил, тем тише она становилась. К концу просто смотрела на мои руки и молчала.

Молчание это было не тем, что я ждал. Я ждал страха за меня, злости — чего угодно. Тут было другое.

— Наташ, что?

Она долго не отвечала. Потом подняла глаза.

— Знаешь, что я думала на черепахе? — сказала она. — Там, к концу? Думала, ну вот, я его почти догнала. Не по силе даже, а по весу. Тогда это была одна работа на двоих, понимаешь? Твоя половина и моя половина. Я там выросла так, как за все годы до этого не росла, и мне казалось, что теперь так и будет. Что я успеваю.

Она усмехнулась краем рта, невесело.

— А теперь ты сидишь и рассказываешь мне про высшего Зверя, которого убил в одиночку. Про то, как споришь с Эфирными Сферами. Как решаешь судьбу коменданта одного из важнейших форпостов планеты. И я слушаю и понимаю, что мне в этой истории нет места даже в мыслях. Ты снова ушел вперед так далеко, что я даже спину твою уже не вижу. И ладно бы я одна, так ведь все мы.

— Наташ…

— Только не говори, что это неправда, — сказала она без нажима, устало.

Говорить, что это неправда, я и не собирался. Правду мы оба знали.

— Эта сила не моя, — сказал я. — В смысле, не для меня. Все, что я делаю, я делаю, чтобы вы были целы. Ты. Ребята. Фая. Сила для того и растет, чтобы стоять между вами и всем вот этим.

— Я знаю. — Она серьезно кивнула. — В том и дело, Саш. За то, что ты нас закрываешь, я тебе благодарна без всяких вопросов, не думай. Но оставаться лишь той, кого закрывают, не хочу. Я хочу стоять рядом и воевать вместе с тобой. А это что ни месяц, то невозможнее. Ты дерешься с теми, кого я не замедлю даже на вдох, общаешься с теми, с кем мне заговорить страшно.

Она помолчала, подбирая слова, и договорила тише:

— Скоро ты будешь жить в мире, где я не смогу вообще ничего — только ждать тебя целым и греть ужин. И эту дорогу я вижу ясно, но сделать с ней ничего не могу. Я не против и такого. Но хочу иного, и не могу с этим ничего поделать, и мне даже стыдно, что я не могу это отбросить.

Я сидел и молчал. Потому что утешить ее мне было нечем, и врать ей не хотелось.

Замедлиться я не мог. Не имел права. Где-то в горах сидела в лаборатории Фая, где-то по Улью ходили люди Кости, где-то в мире были те, кто мог нацелиться на моих близких, потому что они МОИ близкие.

Разница между мной нынешним и мной вчерашним измерялась жизнями. Да Наташа первая и не приняла бы такой жертвы, и ребята не приняли бы, я знал это твердо. Предложи я всерьез притормозить ради того, чтобы они шли со мной вровень, Наташа первая назвала бы меня дураком.

— Единственное, что у меня есть, — сказал я наконец, — звучит бедно. Но это правда. Вы мне помогаете тем, что целы. Я знаю, как это слышится. Слышится как «сиди дома». Но не ищи подтекстов — для меня это буквально так. Я могу драться в полную силу, потому что мысли не мечутся между боем и вами. Это не мало, Наташ. Это очень много.

— Я понимаю. — Она кивнула снова, и по кивку было ясно: понимает и не утешена. — Умом понимаю, честно.

Она посидела еще, глядя в пол. Потом вдруг длинно выдохнула и потерла лицо ладонями, словно стирая с него весь этот разговор.

— Ладно. Прости. Ты приполз с того света с дырой в плече, а я тебе тут претензии выкладываю, как девчонка капризная. Сама слышу, как это звучит. Забудь, хорошо? Просто… мне надо было сказать вслух. Один раз. Всего один, честно. Больше я про это не заговорю никогда.

— Я тебя люблю, Наташ.

— И я тебя, — сказала она и почти улыбнулась. — Иди сюда. Мне осталось всего ничего до смены.

Мы легли поверх одеяла, не раздеваясь. Свое дежурство, которое должно было быть на этот раз одновременно с ее, я отменять не собирался, хоть плечо и дергало на каждом вдохе.

Во-первых, гарнизон сейчас смотрел на все, что связано со мной и Вирром, и пропущенное дежурство не помогло бы точно. А во-вторых, раны эти были моей собственной работой, от начала до конца. Отлеживаться за чужой счет права они не давали.

Наташа уснула быстро, на моем здоровом плече. Я лежал, слушал ее дыхание и смотрел в темный потолок.

Месяц натурально пролетел.

Легенда Норова сработала, но вполсилы. Официально Вирр из Зверей-людоедов был выведен, но реабилитировать его полностью в глазах гарнизона все-таки не удалось.

Гонял, мол, ворона от постов, спасался от старшего — дело темное. Часть людей в это поверила, часть осталась при своем, но приказ о поимке так и остался лежать у Морозова неотозванным, хотя это скорее для правдоподобия нашего с ним конфликта.

Смалов на фоне этого стал героем. Погиб при исполнении, от когтей старшего Зверя. Его имя даже выбили на мемориале памяти — длинном списке геройски погибших, вырезанном в камне в самой глубине Улья, на самой Стене.

Я спустился туда один раз, посмотрел на свежую строчку, постоял минуту. Странное это было чувство, которому я не стал искать имени.

По мне самому месяц прошелся ощутимо. Защита Вирра стоила репутации дорого. Молодой глава клана, не удержавший тварь и выгораживающий ее до последнего, выглядел действительно довольно скверно, и кто-то (очевидно, кто) явно заботливо помогал этому взгляду. Слишком уж складно расходились по Улью одни и те же слова про незрелость.

Морозов, наоборот, ожил и набирал прежний вес. Мемориал для Смалова был его решением, и решением неожиданно удачным. Мы с ним все это время честно отыгрывали новую расстановку. Он наступал, я огрызался и отступал. Со стороны выходило, что комендант берет верх.

Норов заходил раз в несколько дней, буднично, по мелким служебным поводам. Рассказывал, что к Морозову ходили «гости от Смалова». Тот скармливал им все, что ему писали люди Свиридова.

Сам Свиридов, впрочем, верить ему целиком не стал и повесил на коменданта что-то свое, незаметное, из арсенала Сферы. Что именно, я у Норова не спрашивал.

Об одном только жалел. Комендантом я так и не стал, а значит, прогнать весь состав Улья через нюх Агаты под благовидным предлогом было уже невозможно, и агенты Кости в гарнизоне так и остались несчитанными. Правда, нужда в этом почти отпала, ведь главный канал Кости теперь работал на нас.

Вирр увел Агату далеко, и у Стены стало тихо. Старшие перестали активно появляться, за весь месяц пушки сняли лишь одного. Но сентябрьский наплыв все равно сработал на пользу делу. Под него в Улей запросили и получили подкрепление, и я примерно представлял, куда эти свежие силы отправятся в декабре.