Что можно ему ответить? Я вздохнул. Наташа говорила то же самое. Немного другими словами, да, но смысл был тот же. И за месяц у меня не прибавилось ни одного честного утешения.

Планку задирал я и опустить ее не мог, потому все, кто шел за мной, вынуждены были упираться в этот потолок один за другим, каждый в свой срок. С этим мне предстояло жить.

— Ничего, — сказал я. — С этим делать ничего не надо. Это моя ноша, не твоя, и извиняться за нее я не буду, но и делать вид, что ее нет, тоже. Ты второй боец этого клана, Миш, с разрывом или без. Сегодняшний ты в одиночку разогнал бы весь наш турнирный финал.

— Сегодняшний я, — сказал Миша, — продержался против тебя всего сорок секунд.

— Против меня, — сказал я без грамма спеси, трезво оценивая свои реальные возможности. — Найди второго твоего возраста, кто продержится хотя бы десять.

Он подумал над этим. Хмыкнул. И я увидел, как его отпускает. Не сразу, но по-настоящему. В этом они с Наташей были разной породы. Она до сих пор носила все в себе, я видел. А он просто отбросил, поняв, что терзать себя бессмысленно.

— Ладно, — сказал он и поднялся с льда одним движением, — раз уж прилетели… Смотри сюда. Стена, которую ты сжег, я ее веду с правой закрутки, и на смене высоты у меня опора рождается с запозданием. Сам чувствую, а поймать не могу. Глянешь со стороны?

— Гляну, — сказал я и поднялся тоже.

К утру, которое почти ничем не будет отличаться от сегодняшнего вечера, от нашего боя тут останется серый, затягивающийся шрам поперек белого поля. И какой-нибудь Зверь, возможно, обойдет его стороной, не понимая, что здесь было.

Обратно мы летели, наперебой разбирая его и мои техники. Миша спорил, пробовал разные приемы прямо в полете, ронял опоры в тайгу и ставил новые.

О том сложном разговоре он больше не вспоминал и, кажется, после моих слов действительно вовсе забыл об этом думать. До Стены мы добрались к смене караулов, голодные и довольные, и я поймал себя на мысли, что за весь месяц это был первый вечер, похожий на старые времена.

Проверяющий из столицы прибыл через несколько дней, перед самым обедом. Улей встретил его по полной форме, построением и рапортом. Двор вымели до камня, и даже вечный сквозняк из клетей будто прижался по такому случаю. Я стоял в общем строю офицеров в застегнутом на все крючки мундире и рассматривал гостя.

Иннокентий Ложкин был сухим сморщенным стариком, из тех, про кого с первого взгляда не скажешь, семьдесят ему или все сто десять. Шинель на нем висела как на жерди, шею он кутал в серый платок, и из всего высокого начальства, какое я видел, этот человек меньше всех старался выглядеть начальством.

Ходил он, впрочем, не по-стариковски твердо, и Дух Седьмого Круга заставлял рапортующего Морозова вытягиваться заметнее положенного. Официальная цель визита была скучнее некуда: зимняя инспекция, готова ли Стена со своим Ульем к холодам.

Полярная ночь началась уже довольно давно, но именно зима еще не наступила полноценно. По черт его знает каким причинам смена сезона на зимний в районе Стены всегда происходила резко и в прямом смысле тотально: морозами такой злобы, что на гребне люди начинали буквально выживать. Столице полагалось убедиться, что выживать они будут по инструкции и со всеми возможными удобствами.

О его визите мне заранее сообщил Норов, и я знал, что Иннокентий был главой клана Ложкиных. Маленький по численности клан, не богатый, не громкий, хотя с учетом силы главы так можно было сказать только в масштабах столицы. А по сравнению, например, с теми же Железными Ложкины были чем-то недосягаемым. И кстати, именно из этого клана происходил человек, что привел меня из южного форпоста в Улей.

После обеда меня вызвали в кабинет Морозова. Там уже ждали сам Морозов, Свиридов и старик в кресле, со стаканом чая.

— Он? — спросил Ложкин у Свиридова, не здороваясь.

— Он, Иннокентий Маркович.

— М-да, — сказал старик и посмотрел на меня с явным пренебрежением во взгляде. — Молодежь.

Чай он пил вприкуску с колотым сахаром, кусочки брал из жестянки не глядя. Морозов при нем стоял у собственного стола навытяжку, и никто не предлагал коменданту сесть.

Дальнейшее Свиридов изложил мне в несколько фраз, буднично, как расписание. Иннокентий Маркович пробудет три дня. Иннокентий Маркович и есть тот старший, которого ждали к декабрю. Операцию поведет он.

Вот, значит, как выглядела Сфера Седьмого Круга. Я смотрел на сухого старика со стаканом и не слышал в нем ничего, кроме ровного Седьмого Круга, добротного, по возрасту.

Маскировка была такая, что даже Око с ней не справлялось. И клан Ложкиных, стало быть, был не тем, чем выглядел, раз даже его глава относился к Орлам Сияния.

Я почти сразу повторил давний трюк. Увел Ядро и Око вглубь, к фокусам на Ладе и Леле, и сжал их там до неразличимости. Последний раз использовал это перед Аркадием Кавелиным, но с тех пор я эту сноровку не растерял.

И правильно сделал. Посреди разговора почуял на себе чужую энергию, тонкую, почти невесомую. Старик пил чай, смотрел в сторону и при этом неторопливо прощупывал меня, слой за слоем. Волна прошла по Кольцу, помедлила на узлах и стекла. Лицо Ложкина никак не изменилось.

— Стало быть, это ты убил Седьмой Круг Кости, — сказал он, наконец.

— Я.

— Повезло, — сказал старик. — Дважды повезло, если задуматься. Один раз там, а второй раз раньше, когда тебе в руки упал клан. Целый клан мальчишке из ниоткуда. Другие к такому идут жизнь и не доходят. А ты получил даром, и теперь все вокруг делают вид, что так и надо.

Я молчал.

— Молчишь, — отметил Ложкин. — Обиделся?

— Жду вопроса, Иннокентий Маркович. Пока я слышал только оценку. С оценкой не спорят, ее учитывают.

— Ишь ты. — Старик отхлебнул чаю. — Гладко как стелешь. Это тебя в академии выучили гладкости или сиротки все такие? Возомнил ведь о себе, поди, невесть что. Скажешь, нет?

Каждое слово было с крючком, и каждый крючок ждал, что я попадусь. Хотелось. Особенно на «сиротке». Но я стоял и слушал, ровно дыша, потому что понимал, чем он занят. Старик проверял меня второй раз, теперь без всякой энергии, и эта проверка была даже важнее первой.

— Нет, — ответил я, — не скажу.

— Отчего же?

— Оттого, что вы правы. Мне повезло, и не два раза, а куда больше. Я это знаю лучше вас — я при каждом из этих разов присутствовал. Итак, про везение я слышал, про глупость слышал, про незаслуженность слышал. Что-нибудь по делу будет?

Свиридов у окна издал короткий звук, замаскированный под кашель. Ложкин посмотрел на меня долгим взглядом.

— Наглый сученыш, — сказал он наконец, усмехнувшись и отвернулся от меня всем корпусом, разом потеряв интерес. — Ладно. К делу так к делу.

Дело он изложил Морозову и Свиридову, а я стоял и слушал, потому что выйти мне никто не предложил.

— Я пробуду три дня, — говорил Ложкин. — Осмотрю Стену, подпишу вашу зимнюю готовность, все чин по чину. Мой отлет — сигнал. С этой минуты Улей закрыт наглухо. Любой, кто попробует выйти за периметр без моего разрешения, хоть за дровами, хоть к теще на блины, считается агентом Кости со всеми вытекающими. Гребень с этой же минуты будут патрулировать только Сферы. Зверье, что полезет через Стену, они снимут сами, гарнизону наверх хода не будет.

— Весь гарнизон? — осторожно уточнил Морозов. — Иннокентий Маркович, посты…

— Весь, — сказал старик. — В Улье тем временем пойдет подготовка. Сборы, распределение позиций, скарб дальней экспедиции. Мы дожидаемся начала зимних холодов и стартуем. Когда отряд покинет Улей, всем остающимся наденут браслеты, глушащие Дух, и запрут во внутренних помещениях, под барьером моих людей. Операция займет несколько дней, Маги Третьего Круга и выше за такой срок не умрут от жажды.

— Браслеты… — Морозов сглотнул. — Иннокентий Маркович, это же боевые офицеры. Глушить Дух всему гарнизону, как арестантам…

— Именно поэтому, — сказал Ложкин. — Боевые офицеры без Духа сидят смирно и ждут. Боевые офицеры с Духом начинают геройствовать, а один из ста при этом бежит докладывать Кости. Мне проще запереть честных, чем ловить этого одного по тайге. Возражения по существу есть?