– Так, Марти, ты читал приказ. Твоей кепки на ящике быть не должно.

– О, простите, сэр. Привычка, знаете ли. Извините. – Марти убрал кепку с ящика и побежал с нею наверх, в раздевалку.

На следующее утро я снова забыл. Булыжник снова подошел с докладной.

В ней говорилось, что хранить любое оборудование на доставочном ящике противоречит правилам и инструкциям.

Я положил докладную в карман и продолжал распихивать письма.

На следующее утро, как только я вошел, то сразу увидел, что Булыжник за мной наблюдает. Он очень тщательно относился к наблюдениям за мной. Он ждал, что я стану делать с кепкой. Я позволил ему немного подождать. Потом снял кепку с головы и положил на ящик.

Булыжник подбежал с докладной.

Я не стал ее читать. Я отшвырнул ее в мусорную корзину, оставил кепку на месте и продолжал сортировать письма.

Я слышал, как Булыжник колотит по машинке. В треске клавиш слышался гнев.

Интересно, как он научился печатать, подумал я.

Он опять подошел. Протянул мне вторую докладную.

Я посмотрел на него.

– Мне не нужно ее читать. Я знаю, что там написано. Там написано, что я не прочел первую докладную Я кинул вторую докладную в корзину.

Булыжник побежал назад к машинке.

Вручил мне третью докладную.

– Слушай, – сказал я, – я знаю, о чем говорится в них всех. Первая была про то, что я держал кепку на ящике. Вторая – про то, что я не прочел первую.

Третья – что не прочел ни первую, ни вторую.

Я посмотрел на него и уронил докладную в мусор, не прочитав.

– Теперь я могу их выбрасывать так же быстро, как ты их печатаешь. Это может длиться часами, и вскоре один из нас начнет выглядеть смешно. Тебе решать.

Булыжник вернулся к своему креслу и сел. Больше он не печатал. Он просто смотрел на меня.

На следующий день я не пришел. Проспал до полудня. Звонить не стал. Потом пошел в Федеральное Здание. Рассказал им о своей цели. Меня поставили перед столом худенькой старушонки. Волосы у нее были седыми, а шейка – очень тоненькой, и посередине неожиданно изгибалась. Шея толкала ее голову вперед, и она смотрела на меня поверх очков.

– Да?

– Я хочу уволиться.

– Уволиться?

– Да, подать в отставку.

– И вы – штатный доставщик?

– Да, – ответил я.

– Ц, ц, ц, ц, ц, ц, ц, – зацокала она сухоньким язычком.

Он дала мне соответствующие бумаги, и я сел их заполнять.

– Сколько вы проработали на почте?

– Три с половиной года.

– Ц, ц, ц, ц, ц, ц, ц, ц, – зацокала она, – ц, ц, ц, ц.

Вот так вот. Я поехал домой к Бетти, и мы раскупорили бутылочку.

Я ведать не ведал, что через пару лет вернусь клерком и проклеркую, весь сгорбившись на табурете, почти 12 лет.

ДВА

1

Тем временем дела шли. У меня случилась длинная цепочка удач на скачках. Я начал там себя уверенно чувствовать. Каждый день нацеливался на определенную прибыль, где-то от пятнадцати до сорока баксов. Слишком многого не просил. Если не выигрывал рано, ставил еще чуть-чуть, столько, что если бы лошадь пришла, еще оставался запас прибыли. Я возвращался домой, день за днем, в выигрыше, показывая Бетти большой палец еще с улицы.

Затем Бетти нашла работу машинистки, а когда одна из баб находит работу, разницу замечаешь сразу же. Мы киряли каждую ночь напролет, и она уходила по утрам раньше меня, вся с перепоя. Теперь она поняла, что это такое. Я вставал около половины одиннадцатого, лениво выпивал чашечку кофе и съедал пару яиц, играл с собакой, заигрывал с молоденькой женой механика, жившего на задворках, подружился со стриптизершей, жившей впереди. К часу для я был на бегах, возвращался с выигрышем и выходил с собакой к автобусной остановке встречать Бетти с работы. Хорошая житуха.

Потом, однажды вечером Бетти, любовь моя, все и выложила после первого стакана:

– Хэнк, это невыносимо!

– Что невыносимо, крошка?

– Ситуация.

– Какая ситуация, крошка?

– Я пашу, а ты валяешься. Все соседи думают, что я тебя содержу.

– Черт, а когда я работал, а ты валялась?

– Это по-другому. Ты – мужик, а я – женщина.

– О, а я и не знал. Я думал, что вы, суки, всегда орете за свои равные права.

– Я знаю, что происходит с этой пампушкой на задворках, разгуливает перед тобой, сиськи нараспашку…

– У нее сиськи нараспашку?

– Да, СИСЬКИ! Ее здоровенное белое вымя!

– Хммм… Действительно большие.

– Вот видишь! Заметил-таки!

– Ну и какого черта?

– У меня тут подруги есть. Они видят, что происходит!

– Это не подруги. Это сплетницы поганые.

– А та блядина спереди, что танцоркой выступает?

– Она что – блядина?

– Да она на что угодно вскочит, лишь бы хуй торчал.

– Ты сошла с ума.

– Я просто не хочу, чтобы все эти люди считали, что я тебя содержу. Все соседи…

– К черту соседей! Какая нам разница, что они думают? Мы же сами не думали раньше. А кроме этого, я плачу за квартиру. Я покупаю еду! Я выигрываю на скачках. Твои деньги – это твои деньги. Раньше тебе так никогда не фартило.

– Нет, Хэнк, все кончено. Я так больше не могу!

Я встал и подошел к ней.

– Ладно, ну, хватит, крошка, ты просто сегодня немного расстроена.

Я попытался ее облапать. Она меня оттолкнула.

– Ладно, черт возьми! – сказал я.

Я вернулся к своему креслу, допил, налил еще.

– Все кончено, – сказала она, – ни единой ночи с тобой больше не сплю.

– Хорошо. Оставь себе свою пизду. Не такая уж она и замечательная.

– Дом себе возьмешь или съедешь? – спросила она.

– Бери себе.

– А собаку?

– И собаку бери, – ответил я.

– Она будет по тебе скучать.

– Я рад, что хоть кто-то будет по мне скучать.

Я встал, вышел к машине и снял первую же квартиру, где висела табличка.

Переехал я в тот же вечер.

Я только что потерял трех баб и собаку.

2

Не успел я опомниться, как у меня на коленях сидела молоденькая девчонка из Техаса. Не буду вдаваться в подробности, как мы с ней познакомились. Короче, она возникла. Ей было 23, мне – 36.

У нее были длинные светлые волосы и хорошее плотное мясо. Я еще не знал в то время, что денег у нее тоже было много. Она не пила – пил я. Сначала мы много смеялись. И вместе ездили на скачки. Она была красоткой, и каждый раз, когда я возвращался на место, какой-нибудь обсос придвигался к ней поближе. Их там водились десятки. Они все подползали и подползали. А Джойс просто сидела. Мне приходилось иметь с ними всеми дело двумя способами. Либо брать Джойс и отваливать, либо говорить парню:

– Слушай, приятель, эта уже занята. Хиляй отсюда.

Но сражаться с волками и лошадьми одновременно – это слишком. Я продолжал проигрывать. Профессионал ходит на бега один. Я это знал. Но думал, что, может быть, я – исключение. И пришел к выводу, что вовсе я никакое не исключение.

Деньги терять получалось так же быстро, как и у любого другого.

Затем Джойс потребовала, чтобы мы поженились.

Какого черта? – подумал я, все равно я спекся.

Я отвез ее в Вегас жениться подешевле, затем сразу же привез обратно.

Продал машину за десять долларов и не успел очухаться, как мы оказались в техасском автобусе, а когда приземлились, в кармане у меня оставалось семьдесят пять центов. То был очень маленький городок, все население, я полагаю, под 2000.

Экспертами этот городок был признан, как писали в одном большом журнале, последним городом в США, на который враги захотят сбросить атомную бомбу.

Понятно, почему.

А все это время, сам того не ведая, я пробирался назад к почтамту. Мать его.

У Джойс в городе был маленький домик, где мы валялись, еблись и жрали.

Кормила она меня до отвала, я от нее растолстел и ослаб одновременно. Ей все было мало. Джойс, жена моя, была нимфой.