Он расхаживал по своей приемной в конце рабочего дня, размышляя, хоть и думал об этом целый день, едва у него появлялась свободная минутка.

«В конце концов, это было бы наилучшим исходом и для меня. Если она выйдет замуж еще при жизни отца, мое опекунство ей будет ни к чему. А что мне делать с миловидной девицей в качестве подопечной? Мать, конечно, взяла бы ее в свои руки, и заботилась о ней, и наставляла ее, – но ответственность за ее судьбу легла бы на меня. И если бы тогда она вздумала выйти замуж за негодяя, это было бы куда хуже, чем если она выйдет за негодяя сейчас».

Такой трезвый взгляд на дело, наверное, должен был смягчить доктора Олливанта, и он мог бы быть благосклонен к мистеру Лейберну, но, когда он шагал от Уимпол-стрит к Фицрой-сквер, он не испытывал к этому человеку ни капли дружелюбия. Вечер выдался тихий, ясный, и даже лондонский ноябрь в такое время не казался безнадежно мрачным.

Он нашел предмет своих размышлений стоящим у камина гостиной, разговаривающим с Флорой – так, словно они были кузенами, связанными узами общих воспоминаний всей жизни. Свет лампы падал на открытое, приветливое лицо Уолтера Лейберна, когда мистер Чемни знакомил их, и в душе доктор был вынужден признать, что лицо это приятно и даже красиво. Но сколько бывает на свете мошенников с приятными и красивыми лицами! Это чуть ли не обязательное свойство плутовства. Гораздо удивительнее встретить мошенника с шестьюдесятью тысячами фунтов.

Быть может, нечто в свободной, дружеской манере молодого человека по его воле или против нее понравилось доктору Олливанту. Быть может, он заранее взял себя в руки и решил казаться приветливым. Как бы то ни было, он сумел расположить к себе мистера Лейберна и заслужил возвращение Флориной благосклонности. Он заметил в ней перемену и понял ее смысл.

«Чтобы завоевать ее расположение, мне нужно всего лишь быть любезным с этим молодчиком, – подумал он. – Невелико же утешение для меня как для личности».

Обед был самым оживленным из всех, что устраивали в доме на Фицрой-сквер. Доктор Олливант не позволил мистеру Лейберну самому болтать без умолку. Он высказывался на всякую затронутую тему, и высказывался прекрасно, с тем спокойным оттенком превосходства, который придают человеку возраст и хорошее образование. Он говорил даже об искусстве, обнаруживая полное владение важной терминологией.

– Я не знала, что вы интересуетесь живописью, – сказала Флора, глядя на него так, словно впервые увидела в нем нечто новое – с оттенком изумления, будто он не был тем человеком, которого можно заподозрить в склонности к живописи, музыке, цветам или другим тонким радостям жизни.

– Да, я люблю хорошие картины. На каждой ежегодной выставке бывает хоть одна, которую я охотно повесил бы у себя дома.

– Жаль всех остальных художников, – сказал Уолтер, задетый невольной уверенностью, что доктору его собственные работы не придутся по вкусу.

– Я не видел картин у вас на Уимпол-стрит, – заметил мистер Чемни.

– Да, их там нет. Вся мебель на Уимпол-стрит принадлежит моей матери, и она стоит там в точности так, как она стояла в Лонг-Саттоне, – эта мебель уродлива, но привычна для нее. Мне и так едва удалось вырвать ее из девонширской земли, словно пришлось увезти немного почвы на корнях. В общем, старые стулья и столы меня вполне устраивают. Мне не нужны никакие утонченные удобства.

– То есть ты окончательно закоренелый холостяк, я правильно понял? – Чемни добродушно рассмеялся.

– Можно и так сказать. Считается, будто мужчина, не женившийся до тридцати, обречен на холостую жизнь. И все же страсть может прийти и после этого возраста. А может, история просто удивительным образом лжет нам.

– Например, Марк Антоний, – воскликнул Уолтер, – и его весьма полезная для искусства спутница, Клеопатра.

Обед удался на славу. Доктор Олливант предстал в неожиданном облике – не как степенный, молчаливый врач с черными задумчивыми глазами, но как приятный собеседник – его слова сверкали гранями, подобно тонко ограненным самоцветам. И что важнее всего – он был учтив с Уолтером Лейберном. Флора была совершенно покорена им, она поражалась, что может существовать такой умный человек, словно бы неизвестный и непризнанный, ведь сама она не придавала особого значения тому, что мужчина сумел получить такую обширную практику и хорошую репутацию среди коллег всего в тридцать шесть лет.

В его самых блестящих репликах звучала скрытая горечь, тихий минорный оттенок, едва уловимая печаль, и это тронуло ее нежную девичью душу. Ей стало жаль его – человека, который, казалось, состарился в мрачной повинности ученой профессии и прожил одинокую, лишенную радости жизнь в доме, где, несмотря на образцовую ухоженность, все дышало унынием.

Она перевела взгляд с доктора на Юность и Надежду, воплощенные в облике Уолтера Лейберна – существа, полного света и улыбок, чья натура, казалось, переливалась радостью, будто бокал игристого вина, в котором тысячи пузырьков стремятся всплыть к поверхности, шепча: «Мы – символы всех земных утех, смотри, как быстро мы исчезаем!»

Да, этот контраст между рабом науки и учеником искусства затронул ее, и она обратилась к доктору с самыми теплыми словами – из чистого сострадания.

Сразу после обеда трое джентльменов поднялись в гостиную вслед за Флорой, и, пока она разливала чай, ей достался на попечение доктор Олливант. Мистер Чемни с художником тем временем устроились у камина, чтобы довести до конца политический спор. Мистер Лейберн был радикалом, сформировавшим свои убеждения из сочинений Шелли[10] и Ли Ханта[11], и несколько удивлялся, обнаружив, что его любимые теории на деле приносят не больше пользы, чем сломанные парковые решетки и профсоюзы. Мистер Чемни же был консерватором – хотя бы на том основании, что имел вклады в государственных фондах.

– Человек, чьи капиталы связаны с государственными ценными бумагами, не имеет права быть радикалом, – говорил он. – Тот, кому есть что терять, обязан быть консерватором. Я тоже был бунтарем в те годы, когда пробивал себе дорогу до Мельбурна, но в тот день, когда я начал откладывать первые деньги, я перешел в лагерь оппозиции. Не говорите мне о «Возмущении Ислама»[12]. То, что я вижу вокруг, – возмущение портных, жестянщиков, пекарей и других мастеровых – все это приведет нас к разорению состоятельного класса.

Пока они препирались, доктор Олливант был занят тем, что пытался загладить свою вину перед Флорой. Дело это казалось ему весьма приятным и совершенно необычным. Сидеть у стола при свете лампы и наблюдать, как тихо движутся между чашками ее белые руки, видеть ее склоненное нежное лицо, мягкий взгляд, который время от времени поднимается на него – робкий, доверчивый, внимательный к каждому его слову. Все это было для него таким же неожиданным даром жизни, как если бы он вдруг оказался властителем половины мира.

– Кажется, вы вчера очень на меня рассердились? – сказал он с улыбкой, показавшейся Флоре несколько обидной, как будто он вспоминал ее негодование с легкой насмешкой, словно речь шла о капризе избалованного ребенка.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.