Один лишь прозрачный намек на то, что ее отец может умереть и смерть может разрушить их счастливый союз, пронзил ее душу, как порыв ледяного северного ветра. С болезненной пустотой в сердце она села за свои старинные баллады, и голос ее в «Земле верных»[6] звучал еще печальнее обычного. О, если бы и она могла просто отплыть в лучший мир, когда придет час ее отца, – тогда им не пришлось бы расставаться, и ей, так горячо любившей, не пришлось бы оставаться одинокой сиротой на этом холодном свете!

Миссис Олливант похвалила ее голос, но посетовала, что Флора выбрала столь печальные песни, – а она действительно спела самые грустные. Весь вечер Флора тихо просидела у камина, слушая разговор отца и доктора. Попытки миссис Олливант разговорить ее оказались тщетны. С той минуты, как отец обмолвился о возможности своей смерти, Флоре стало казаться, что она на самом деле испытывает эту боль и несчастье, и радость навсегда покинула ее.

Марк Чемни говорил на свою излюбленную тему – об Австралии, – а доктор Олливант слушал, как всегда, внимательно, отвечая немногословно, лишь для того, чтобы поддержать диалог. Потом он задал несколько вопросов о планах Чемни на будущее.

– Ты ведь не собираешься остаток своей жизни провести в этом старом доме, который ты снял? – спросил он. – Работающему человеку вроде меня все время приходится торчать в Лондоне, это понятно. Но если ты оседаешь на одном месте, то считай, что ты наполовину мертв. Мне кажется, как только зима закончится, ты должен вместе с дочерью отправиться в путешествие и показать ей мир – гораздо больший, чем тот, что она могла видеть на школьных картах.

– Я бы и рад, – задумчиво ответил тот, – только вот… я ведь твой пациент. Как думаешь, хватит ли у меня сил для путешествия?

Флора, затаив дыхание, наблюдала за доктором, но его всегда спокойное лицо не открывало ей ничего – было лишь понятно, что Катберт Олливант по природе своей серьезен и вдумчив и не из тех, кто легкомысленно болтает или легко отступает от цели.

– Конечно, ты не сможешь подняться на Монблан[7] или на Юнгфрау[8], – заметил он с легкой улыбкой – той самой обнадеживающей улыбкой, что часто порождала тщетные надежды в сердцах больных. Но ведь надежда – лучшее лекарство для пациента, и доктор, лишенный надежды, редко может кого-то излечить. – Разумеется, ты уже не так силен, как двадцать лет назад. Но перемена мест и неторопливые путешествия – путешествовать нынче необыкновенно легко – принесли бы тебе огромную пользу, а заодно доставили бы удовольствие мисс Чемни, – он все еще не мог заставить себя назвать ее по имени, – которая будет невыносимо страдать, если ты и дальше собираешься держать ее взаперти на Фицрой-сквер.

– Но я ведь совсем не взаперти, – поспешно возразила девушка. – Мы совершаем чудесные прогулки, правда, папа? Мы гуляем по скверам, а иногда и в Риджентс-парке[9]. Я очень счастлива в Лондоне. Но вы и впрямь считаете, что путешествие пошло бы папе на пользу, доктор Олливант?

– Конечно.

– Если так, то мы поедем немедленно. Я готова отправиться хоть завтра.

– Я бы посоветовал дождаться хорошей погоды.

– Что ж, тогда дождемся хорошей погоды. Мы поступим так, как лучше для папы. Но он ведь не болен, доктор Олливант?

– Болен? – воскликнул Марк Чемни. – Почему эта бредовая мысль вообще взбрела в голову моей малютке?

Эта возмущенная реплика избавила доктора Олливанта от необходимости отвечать с обычной для него профессиональной обходительностью. Он чувствовал, что не сможет соврать этой девушке – даже если правда разбила бы ей сердце.

– Олливант, ты поужинаешь с нами завтра? – спросил мистер Чемни несколько позже, когда Флора уже надевала шляпку. – Сам взглянешь на нашего нового знакомого.

– Разумеется. Энтузиазм мисс Чемни пробудил мое любопытство. Теперь мне хочется увидеть этого образцового юношу.

Миссис Олливант сдержанно усмехнулась – отзвуком презрительной интонации сына. Его мнение было для нее законом. Стоило ему выразить неодобрение – и этого было более чем достаточно. В Лонг-Саттоне она была одинока, и единственное, что ей оставалось, – любить своего сына и восхищаться им. Да, с самого его рождения он был центром ее мира: во время долгой разлуки миссис Олливант жила лишь одной мыслью о нем, а после воссоединения существовала лишь затем, чтобы угождать ему. Он был ее ку- миром.

– Ну же, миссис Олливант, – сказал Марк своим добродушным тоном, не обратив внимания на ее иронию, – вы ведь придете вместе с Катбертом? Флора, попроси миссис Олливант прийти.

Но Флора не смогла простить ей насмешки и промолчала. Миссис Олливант извинилась, сославшись на то, что никогда никуда не ходит. На самом деле ее сын не заводил себе друзей, к которым мог бы водить ее на дружеские вечера. Он жил своей жизнью – уединенной и отстраненной, – а она жила только им.

– Разве моего сына вам недостаточно? – снисходительно улыбнулась она, – и он сможет составить мнение о вашем новом знакомом. Он очень тонко чувствует людей, поверьте.

Будто бы она подразумевала: доктор вынесет приговор Уолтеру Лейберну как судья и присяжный одновременно.

– Папа, – сказала Флора, когда они ехали домой в экипаже, – кажется, мне больше не нравятся эти Олливанты.

– О нет, малютка, не говори так, ради бога, – встревоженно воскликнул мистер Чемни, – это достойнейшие люди – честные, совестливые. К тому же они мои единственные друзья.

– Кроме мистера Лейберна, папа.

– Дитя мое, мистера Лейберна мы в расчет не берем. Ты слишком импульсивна, Флора, и я уже начинаю думать, что совершил ошибку, пригласив его к нам…

– Только потому что твой ужасный доктор наговорил тебе всяких глупостей, папа.

– Нет, родная, не говори так! Нет на свете человека лучше Олливанта.

– Но, папа, ты ведь не видел его больше двадцати лет – за это время могло произойти что угодно! Человек может даже… не знаю, стать убийцей, например! Может, он был хорошим в школьные годы, но я уверена, что сейчас он просто отвратительный человек.

– Флора! Это возмутительно! – горячо вскричал мистер Чемни. – Ты должна говорить о докторе Олливанте с уважением. Повторяю, он мой единственный друг. Я двадцать лет жил как отшельник и совсем не заводил друзей. Я полагаюсь на него: он защитит тебя, когда меня не станет. Ну-ну, не плачь. Вот глупышка! Я лишь говорю о том, что может произойти в теории.

– О папа. Если действительно есть вероятность, что я потеряю тебя и мне придется отдаться на милость этого человека, я бы прямо сейчас выбросилась из экипажа, – произнесла непокорная Флора сквозь слезы.

Непокорная Флора несколько смягчилась на следующий день, когда доктор пришел к ним обедать и проявил к Уолтеру Лейберну особую учтивость. За прошедшие часы Катберт Олливант успел о многом поразмыслить и испытать немало стыда при мысли о своей мелочной вспышке раздражения, вызванной упоминанием какого-то неизвестного художника.

«Раз уж мне, быть может, суждено стать однажды опекуном его дочери – одному Богу известно, как скоро это произойдет, – я имею право вмешаться и хотя бы не позволить этому добродушному простаку приводить в дом сомнительных людей. Еще и художника – несомненно, богемного склада. И эта глупышка, кажется, уже влюблена в него. Но терять из-за этого терпение с моей стороны было неразумно».

Да, весьма неразумно. А Катберт Олливант отнюдь не был склонен к безрассудству. Он удивлялся собственной запальчивости и решил загладить эту ошибку особой вежливостью по отношению к назойливому живописцу, а заодно беспристрастно оценить эту ситуацию.

«Молодой человек приятной наружности, с шестьюдесятью тысячами фунтов, связанный с Чемни нитями прошлого и встреченный в огромном Лондоне по чистой случайности. Звучит словно сюжет романа. А логичным завершением романа была бы женитьба живописца на Флоре Чемни. Интересно, так и произойдет? Похоже, именно этого хочет Марк, и ему нужно мое одобрение».