– Уверен, они чудесны, – сказал Уолтер с горячностью. – Иначе вы бы их не пели.

«Наверное, он говорит так всем девушкам», – подумала Флора.

Она села к фортепьяно – по велению отца – и спела одну за другой старые баллады, любимые ее матерью, – нежные, печальные мелодии минувших лет: «Мы встретились» и «Она была в венке из роз», «Юная любовь обитала однажды в убежище скромном» и «Легкая гитара». Уолтер Лейберн склонился над инструментом, завороженно слушая, – ей даже не нужно было переворачивать листы, ведь Флора играла наизусть, – и ему чудилось, что его час настал: что Судьба, уже одарившая его весьма щедро – шестьюдесятью тысячами фунтов, – теперь желает до края наполнить чашу его счастья, даруя ему это новое, еще более драгоценное благо.

Марк Чемни откинулся в своем любимом кресле и курил, вытянув ноги. Табак был его главным утешением в одинокие годы на другом конце света, и никто не мог ожидать, что его маленькая девочка станет ограничивать его в этом удовольствии. Он наблюдал за двумя фигурами у фортепьяно. Молодой человек казался воплощением всего, что подобает юности: откровенный, пылкий, щедрый душой. Удивительный случай сделал их соседями, и это казалось даже чем-то большим, чем случайность, – будто сама судьба создала двух молодых существ почти одного возраста и одарила их общими увлечениями и чертами.

«Это будет даже естественно, если…» – подумал мистер Чемни и не счел нужным завершать мысль: конец был слишком очевиден.

Исполнив обязанности перед отцом и спев его любимые баллады, Флора, робея и запинаясь, осмелилась заговорить о живописи.

– Признаюсь, рисовать очень трудно, – сказала она задумчиво, еще сидя на табурете, глядя на клавиши и медленно касаясь черных нот, будто ища вдохновения в диезах и бемолях. – Я не имею в виду, что хочу стать как Рафаэль, Тициан или какой-нибудь из этих…

– Грозных светил, – подсказал Уолтер, видя, как она запуталась.

Она чуть улыбнулась и стала смелее.

– Я хочу рисовать хотя бы сносно, для собственного удовольствия.

– Значит, вы рисуете! – воскликнул молодой человек восторженно.

– Я этого не говорила.

– О да, вы сказали. Прошу вас, покажите мне ваши работы.

– Они ужасны, – взмолилась Флора.

– Уверен, они чудесны – ничуть не хуже Розы Бонер[5].

– О нет, ну что вы. Я совсем не рисую животных…

– Я настаиваю: покажите их мне сейчас же.

Отец позвонил в колокольчик, велел принести портфолио мисс Чемни. Времени на размышления не осталось: едва она успела опомниться, папка уже лежала раскрытой на столе, и Уолтер Лейберн рассматривал рисунки, что-то бормоча, хмурясь и в конце концов улы- баясь.

– Честное слово, это очень талантливо, – бодро сказал он и стал указывать, что именно неверно: где нарушена линия, где кисть была слишком тяжела. – Вам не следовало так спешить с красками, – заметил он, и Флора пришла в отчаяние: что стоит жизнь художественной души семнадцати лет, если нельзя возиться с крас- ками?

– Но рисовать карандашом так скучно, – воскликнула она, приподнимая красивые брови.

– Вовсе нет, если подойти к делу серьезно, – возразил мистер Лейберн, забыв собственные недавние слова отвращения по поводу мускулатуры гладиатора. – Если бы ваш отец позволил мне время от времени навещать вас, чтобы я мог направить вас на верный путь… Я мог бы одолжить вам несколько гипсовых фигур для копирования. Нужно учиться рисовать с натуры – хотя бы простой шар, например…

Флора засияла, хотя и взглянула на отца с сомнением.

– Не вижу препятствий, – сказал мистер Чемни. – Назовите удобный час, я буду здесь и прослежу, чтобы моя малютка была прилежной ученицей.

Все было тут же решено. Они договорились также, что на следующий день мистер и мисс Чемни посетят мастерскую мистера Лейберна.

– Вам, наверное, будет интересно увидеть мастерскую настоящего художника, – сказал Уолтер с явной гордостью за эпитет «настоящий». – А если окажете мне честь и пообедаете со мной, я все устрою лучшим образом, насколько способен жалкий холостяк.

Сказано это было с величайшим презрением к собственному положению, будто он был самым презренным обитателем земли. Флора сложила руки на груди и затрепетала от радости.

– О папа, прошу, пожалуйста, давай сходим! – воскликнула она. – Я никогда в жизни не была в настоящей мастерской.

Приглашение было принято: мистер Чемни всего лишь хотел потакать всем желаниям своей девочки.

За обедом в мастерской последовал еще один обед у мистера Чемни, затем – уроки дважды в неделю. Их близость крепла с каждым днем, и спустя две недели столь стремительного сближения мистеру Чемни вдруг пришло в голову, что ему следовало бы познакомить своего нового друга Лейберна со старым другом Олливантом. Любопытная случайность, приведшая к этому знакомству, без сомнения, пришлась бы по душе доктору и к тому же не могла не заинтересовать его и та романтическая мысль, что скрыто теплилась в душе отца Флоры.

В это самое время Флора получила небольшое письмо от миссис Олливант:

«Значит, доктор похвалил мое пение, – с недоумением подумала Флора. – А ведь он едва ли сказал мне хоть одно милое слово. Только смотрел на меня своими темными, строгими глазами. Совсем не так, как мистер Лейберн».

Мистер Лейберн к тому времени уже сознался, что обладает тенором, и целые вечера посвящались дуэтам из опер Моцарта.

– Сегодня вечером отправимся на Уимпол-стрит, – заключил мистер Чемни, прочитав письмо миссис Олливант.

– Конечно, папа… но вдруг мистер Лейберн зайдет?

– Ну, ничего не поделаешь, малютка. Я всегда рад, когда он заглядывает, но нельзя же сидеть дома каждый вечер.

– Конечно, ты прав, – несколько огорченно ответила Флора. – А ведь у нас только стал получаться второй дуэт.

– Еще успеете исполнить все что угодно. Видишь ли, Фло, мне кажется, я должен познакомить доктора с нашим новым другом.

– А он здесь при чем, папа?

– Во-первых, он мой давний друг, а во‑вторых… я почти что считаю его твоим опекуном.

– Опекуном? – Флора в испуге подняла глаза. – Папа, зачем мне опекун? У меня есть ты.

– Пока я есть – не нужен, верно. Только… только люди, знаешь ли, смертны…

– Папа, папочка! – Флора кинулась к отцу на грудь и крепко его обняла. – Как ты можешь говорить такие ужасные вещи!

– Это жизнь, малютка. Всеобщая болезнь – мы все ею заражены. Но не бойся, милая. Я не говорю, что намерен вот-вот отправиться в мир иной. Только недавно я составил завещание – это дело для каждого человека неизбежное – и назначил Олливанта твоим опекуном и попечителем. Ты ведь не возражаешь, Фло?

– Возражаю. Мне не нужен опекун, не нужен попечитель. Мне нужен только ты, папа.

– И я всегда буду с тобой, дорогая. Ровно столько, сколько Господу будет угодно. Да продлит Он это время ради нас обоих.

Флора еле слышно повторила его молитву, захлебываясь слезами.

Миссис Олливант встретила их в своей чопорной гостиной, где ничто не менялось от недели к неделе: кресла с обивкой из алой парчи, купленные когда-то на местном аукционе, неизменно стояли, повернувшись спинками к стене, на столиках лежали те же самые пресс-папье, конверты, флаконы с духами и альбомы, что и в раннем детстве Катберта украшали главную комнату в Лонг-Саттоне. На каминной полке – все те же безжалостно черно-золотые часы в притворно-греческом стиле времен Французского консульства, черно-золотые канделябры со сфинксами, несколько чашек и блюдец восточного фарфора. Над камином – зеркало в черно-золотой раме, вторившей овалу зеркала у противоположной стены. У длинных узких окон высились худосочные консоли с узкими зеркальными плитами наверху и теми же чашками и блюдцами внизу. Старинный брюссельский ковер некогда переливался цветами всех свежих овощей, но теперь он выцвел до бледных серых, желтовато-зеленых и темно-бурых тонов. Комната производила впечатление бедности и увядания, но миссис Олливант считала ее прекрасной и не терпела ни пылинки на блестящих столешницах и спинках кресел.