– Тебе следовало бы привезти ее домой, – сказал доктор.

– Этого я хотел больше всего, но она ни за что не соглашалась. Ее расстраивало любое упоминание о возвращении в Англию. У нее была какая-то непреодолимая причина туда не ехать, а я не мог ее огорчать… Я и не знал, что конец так близок. Она ушла от меня незаметно – словно цветок, который пересадили вечером, а к утру он уже завял.

Он поднялся и стал измерять шагами комнату, глубоко взволнованный этим воспоминанием. Катберт с любопытством наблюдал за ним. Выходило, что жена не пустая условность. Мужчина может дорожить ей по-настоя- щему.

– Мне очень жаль, Марк, – сказал он дружелюбно, все еще удивляясь, как такой большой человек может так убиваться по утрате женщины. – Но у тебя осталась дочь, она должна быть тебе утешением.

Это была всего лишь механическая попытка выразить сочувствие: доктор Олливант и понятия не имел, каким образом дочь может служить утешением мужчине.

– Она единственная радость моей жизни, – ответил тот с грубой, почти резкой выразительностью, странно контрастировавшей с ровной, благородной интонацией доктора, чей глубокий баритон был одним из его редкостных дарований.

– И все же ты решил с ней расстаться? – спросил доктор с недоумением. Вся эта история казалась чем-то из иного мира – мира чувств, о котором он знал лишь понаслышке, главным образом из любимого Вордсворта.

– Разве я мог позволить, чтобы она зачахла и умерла, как ее мать? Возможно, дело было в климате, хотя сильные мужчины там живут без вреда для здоровья. Я не мог допустить подобного риска для Флоры – красивое имя, правда? Это мать ее так назвала, потому я и отправил девочку домой с женой одного пастуха, когда ей было два года. Та привезла ее прямо к моим родным в Эксетер, но не успело ей исполниться семи, как умерла моя мать, а отец отправил Флору в пансион недалеко от Лондона. Он умер вскоре после этого, и вот дитя осталось сиротой среди чужих людей. Впрочем, казалось, она счастлива – по крайней мере, ее письма, эти милые детские письма, об этом свидетельствовали – и она оставалась в пансионе, пока я год назад не вернулся, не снял дом в Лондоне и не обосновался там со своей девочкой – в апреле ей исполнилось семнадцать, и теперь мы всегда вместе, – прибавил он с легким вздохом.

– То есть ты прожил в Лондоне целый год, не попытавшись меня разыскать до сегодняшнего вечера? – спросил доктор с оттенком досады.

– А ты прожил двадцать, так и не попытавшись разыскать меня, – возразил Марк. – Сказать тебе, что привело меня к тебе сегодня, Катберт? Это едва ли польстит тени нашей мальчишеской дружбы – если от нее хоть тень осталась! Думаю, ты уже успел узнать, что человеческая натура эгоистична. Книга, которую ты написал, заставила меня прийти к тебе.

– Моя книга? Я никогда не писал ничего, кроме медицинских брошюр.

– Именно. Как называется твой труд? «О болезнях сердца», кажется. Еще задолго до того, как я покинул Квинсленд, я стал подозревать, что со мной что-то неладно: меня утомляет даже легкий подъем в гору, бывает учащенное сердцебиение, а иногда такая тяжесть, будто сердце вовсе перестало биться. Бессонные ночи, вялость и с десяток иных неприятных симптомов. Я понял, что не могу ходить, как прежде, поэтому стал ездить верхом, но мне это не помогло. Я начал думать, что просто нервничаю или мне это вообще кажется, и яростно сопротивлялся собственным ощущениям.

– Ты не обращался к врачу?

– На наших пастбищах лекарей немного. К тому же мне не хотелось, чтобы меня осматривал чужой человек. Я думал, что дорога домой пойдет мне на пользу, и так и вышло. Но здешний быт и этот влажный воздух довершили свое дело. Короче говоря, я чувствую, что конец моего пути уже близок.

– В Англии ты тоже не пошел к врачу?

– Нет. Жизнь, которую я вел там, за океаном, делает из человека дикаря. Я испытываю отвращение к чужим людям. Но на днях я читал «Таймс», и твое имя бросилось мне в глаза в начале колонки. Олливант – редкая фамилия. Я вспомнил, что твой отец был доктором, и решил, что, может быть, доктор Олливант с Уимпол-стрит был когда-то тем самым парнишкой, которого я время от времени спасал от побоев в Хиллерсли.

– Мой милый старый друг, – сказал доктор, протягивая руку своему школьному товарищу с теплотой, для него вовсе не свойственной. – Дай Бог, чтобы тот инстинкт, что привел тебя ко мне, оказался тем самым, что способно привести к твоему исцелению. Мнимая сердечная болезнь, смею думать, – лишь следствие упадка духа, вызванного твоей утратой и уединенной жизнью в Австралии. Может быть, смена воздуха, перемена обстановки, новые занятия…

– Ничем не помогли, – отрезал Марк.

Доктор Олливант впервые всмотрелся в друга пристальным профессиональным взглядом. Для опытного глаза его изможденный облик – бледное лицо со впалыми щеками, выцветшие глаза – ясно говорил о подорванном здоровье, если не о серьезном недуге.

– Приходи ко мне завтра утром, – произнес он примиряющим, врачебно-спокойным тоном. – Я осмотрю тебя как следует. Полагаю, все окажется гораздо лучше, чем ты думаешь.

– Сегодняшний вечер ничем не хуже завтрашнего утра, – возразил мистер Чемни так холодно, словно желал уладить пустячное дело. – Почему бы тебе не осмотреть меня сейчас?

– Если тебе угодно – пускай сегодня. Я лишь подумал, что тебе будет приятно посвятить вечер дружеским воспоминаниям о прошлом, подняться со мной наверх, в гостиную, и познакомиться с моей матушкой.

– Я буду очень рад познакомиться с твоей матерью и поговорить о старых временах. Но сперва мне хотелось бы покончить с этим делом.

– Как скажешь. Сними сюртук и жилет, друг мой. Я запру дверь, чтобы никто нам не мешал.

Доктор вынул из ближайшего ящика стетоскоп и приступил к осмотру с безмятежной деловитостью, которая сама по себе действует умиротворяюще, – с видом человека, которому стоит лишь узнать, что именно расстроено в человеческом механизме, чтобы тотчас же привести его в порядок. Лицо его становилось все серьезнее по мере того, как он слушал и простукивал грудную клетку – серьезнее и серьезнее по ходу осмотра, пока спустя минут десять (пациенту же показалось, что прошло куда больше времени), с легким вздохом он не поднял голову от широкой груди Марка Чемни и не отложил стетоскоп.

– Видишь, я был прав, – произнес мистер Чемни без малейшей дрожи в голосе.

– Боюсь, что так.

– Ну же, к чему эта неопределенность? Ты ведь все знаешь наверняка.

– Признаю, заболевание есть, – осторожно ответил доктор. – Отрицать было бы неправильно. Но недуг этот не всегда смертелен. При надлежащей осторожности человек может прожить до глубокой старости, невзирая на болезнь столь же тяжелую, а может быть, и более тяжелую, чем твоя. Я знал человека, который при подобном недуге дожил до восьмидесяти и умер в конце концов от бронхита. Тебе следует лишь беречь себя, Чемни, – вот и все.

Затем доктор изложил предписанный образ жизни – распорядок, состоявший главным образом из запретов. Пациенту следовало исключить одно, не допускать другого, что-то вроде: избегать физических нагрузок, никаких волнений, рано ложиться спать.

– Какое унылое, жалкое существование, – заметил мистер Чемни, когда доктор закончил перечислять. – Я-то думал, что вернувшись домой, смогу немного пожить в свое удовольствие: поохотиться с гончими, взять яхту напрокат, показать дочери мир – увидеть жизнь, одним словом. Но всему этому приходит конец. Если бы не Флора, я бы, пожалуй, предпочел рискнуть и выжать из жизни все до последней капли. Но у меня нет в целом свете ни одного друга, которому я мог бы доверить мою девочку, когда меня не станет.

– Можешь рассчитывать на меня, – сказал доктор Олливант, – и на мою мать тоже.

– Знаешь, о чем я подумал, когда шел к тебе сегодня вечером, Катберт? Я подумал, что если это действительно мой Олливант и он все такой же добрый малый, каким обещал вырасти, он мог бы приглядеть за моей дочуркой, когда меня не станет… А твоя матушка – она ведь все еще полна сил? Это утешает.