– Полагаю, Рубенс занимался тем же самым, – говорил некто мистер Лейберн после тяжелого дня в частной художественной школе неподалеку от Фицрой-сквер. – Он не смог бы так сокрушительно передать перспективу мертвого Христа в Антверпенском музее, не изучай он анатомию в ее предельной строгости. Но, о, как бы я хотел поскорее пройти через все это и приняться наконец за свою первую историческую картину! Иногда эти бесконечные плечи, локти и коленные суставы кажутся сущим вздором. Ведь я вовсе не собираюсь делать себе имя на полуголых греках и римлянах, Ясоне и золотом руне, Тесее и Ариадне, Горации – как его там – и прочей подобной чепухе. Если бы когда-либо я смог нащупать дорогу вглубь веков, во времена, предшествующие испанской Армаде, то возможно, что в «Таймс» поместили бы сообщение обо мне как об анахронизме. Нет, Мария Стюарт, Босвелл, убийца регента Морея, совершивший свое деяние из окна в Линлитгоу, – я потратил бы свои деньги для того, чтобы предотвратить это.

Так рассуждал Уолтер Лейберн, вполголоса обращаясь к товарищам и вполголоса – к себе самому, складывая рисунки в портфель и готовясь отправиться домой. Незаурядный молодой человек – более того, красивый, с выражением ясным и радостным, как летнее утро: голубые глаза, прямой греческий нос, светло-каштановые усы с опущенными концами, тщательно подправленные, лишь наполовину скрывавшие несколько женственный рот. Каштановые длинные волосы, как у Рафаэля, артистический костюм из черного бархата, блестящие сапоги, в которых не стыдно было пойти даже в клуб на Пэлл-Мэлл[3], длинные белые руки без перчаток, веточка жасмина в петлице; черный бархатный берет вместо положенного цилиндра – в его образе была странная смесь богемности и изысканной франтоватости.

Таков был тот самый джентльмен, которого Флора то и дело замечала из окна. Она могла бы видеть его и чаще, если бы стала целенаправленно наблюдать за ним: беспорядочные привычки заставляли его покидать дом куда чаще, чем того требовали занятия живописью. У него были приятели – собратья по искусству, – разбросанные по округе, и, когда его посещала новая, свежая мысль, он накидывал свой шотландский берет и стремглав летел делиться вдохновением с тем, кто способен его понять. У него были договоренности о дружеских обедах из устриц или о кружке горького эля с бутербродами в трактире на Рэтбон-плейс, или ему требовалась какая-нибудь мелочь из принадлежностей для живописи в том же районе. Так что он постоянно носился туда и обратно под любым предлогом. Каждый вечер он посещал театр или другое увеселительное заведение, где слушал «Разбойничью песню»[4], ел горячие тосты с сыром у Эванса и до полуночи играл в бильярд, а домой возвращался за полночь в экипаже, громыхая дверцами без всякого стеснения. Окна в комнате Флоры выходили на улицу, и она привыкла слышать эти полуночные возвращения и громкий смех молодого человека, поддразнивающего кучеров. Казалось, он щедро платил им, ибо от тех никогда не слышалось ни жалоб, ни даже недовольного ворчанья – лишь обмен остротами и дружеские пожелания спокойной ночи.

Жизнь эта казалась Флоре безудержной, чуть ли не порочной, и все же ученик художника представлялся ей существом скорее приятным. Неужели не находилось никого – ни близкого друга, ни отца, ни матери, ни дяди, ни тетушки, ни сестры – никого, способного обуздать такой буйный нрав, удержать такого красивого молодого человека от гибельного пути? Флора искренне жалела его.

Она очень удивилась, когда отец вернулся из Сити – таинственного места, куда Марк Чемни изредка наносил визиты, – и, весело потирая большие ладони, воскликнул:

– Флора, я кое-кого встретил. Круг наших знакомств расширяется. Если так пойдет и дальше, придется купить тебе небольшой экипаж, чтобы ты могла ездить в гости. Только, к несчастью, этот молодой человек, насколько я понял, совершенно одинок.

– Молодой человек, папа? – воскликнула Флора. – Кто же это? Младший брат доктора Олливанта?

– У Олливанта отродясь не было брата. Попробуй отгадать еще раз, только теперь ближе к дому, Фло. Что ты скажешь, если это окажется тот самый молодой человек в бархатном жакете – тот, из-за которого ты так часто дразнила меня и просила встать с кресла со словами «быстрее, папа, он сейчас повернет за угол»?

– Но, папа, ты ведь не мог просто подойти к нему на улице и предложить дружбу? – вскрикнула Флора, заливаясь румянцем до самых корней волос при одной мысли о таком нарушении приличий, которым мисс Мейдьюк из Ноттинг-Хилл возмутилась бы, не требуя за это дополнительной платы.

– Не совсем так. Но что ты скажешь, если этот молодой человек имеет самое прямое, хотя и несколько опосредованное, отношение к моей прошлой жизни?

Флора решительно покачала головой:

– Этого быть не может, папа. Это уже смешно.

– Почему смешно? Из-за того, что он носит бархатный сюртук? Или потому что ты следишь за ним из окна?

– О чем ты говоришь, папа? Какое отношение он может иметь к твоему прошлому? Ты ведь не художник и никогда им не был.

– Его дядя тоже не был художником, Фло. Но он был моим работодателем и впоследствии деловым партнером в Австралии. Он рано женился, но, как ты знаешь, детей у него не было.

Флора кивнула. Она слышала рассказы отца о его австралийских приключениях бесчисленное множество раз и никогда ими не тяготилась.

– И когда он умер, все свое состояние он завещал единственной сестре, даже не зная, что она уже умерла к тому времени. Он никогда не удосуживался даже послать ей десятифунтовую банкноту или поинтересоваться, нуждается ли она в ней, и умер, оставив ей шестьдесят тысяч фунтов.

– А при чем здесь тот молодой художник, что живет через три дома? – спросила Флора в полном недоумении.

– А при том, что он и есть племянник, унаследовавший эти шестьдесят тысяч.

– Боже правый! – воскликнула Флора с разочарованным видом. – А я-то думала, он бедствующий художник и рано или поздно вынужден будет покончить с собой, если не сумеет продать картину. Теперь понятно, почему он так обходится с кучерами.

– Как обходится? Какими кучерами?

Флора объяснила.

– Ты хочешь сказать, что уже познакомился с ним, папа? – спросила она затем.

– Совершенно случайно. Когда я вернулся, я вложил немного денег – всего несколько лишних тысяч – в судоходное дело, как ты знаешь. У меня ведь никогда не было от тебя секретов, моя дорогая. Так вот, я отправился сегодня утром в контору Джона Маравильи – ну ты помнишь, он агент, – чтобы сделать пару запросов, и именно там я встретил нашего друга в бархатном жакете. Правда, он тогда оделся поприличнее, ведь он явился в Сити, но я узнал его по длинным волосам. Он развалился за столом Маравильи, расспрашивая о кораблях и перевозках. Маравильи тараторил в своей обычной манере и посмеивался, словно за завтраком успел заработать полмиллиона, и он представил нас: «Вам стоит познакомиться с мистером Лейберном, – сказал он, – у него шестая доля на «Сэре Галахаде». «Имя Лейберна я знаю и без кораблей, – сказал я. – У вас не было родственника по фамилии Фергюсон?» «К счастью, был, – ответил молодой человек с длинными волосами. – Если бы не он, мне бы никогда не досталась доля на “Сэре Галахаде”. Дядя мой, Джон Фергюсон, оставил мне все свое состояние». «Он был моим первым и единственным работодателем и лучшим другом», – сказал я, и мы оказались в самых приятельских отношениях меньше чем через пять минут. А сегодня вечером он придет к нам обедать.

– О папа! – воскликнула Флора, не сумев скрыть радостный порыв.

– Что ж, ты довольна, озорница? – сказал отец, задумчиво поглядывая на нее.

– Я обожаю художников, папа, и он выглядит куда приятнее тех, что живут по соседству.

– Ему есть чем щегольнуть, – заметил мистер Чемни. – Он получает проценты с шестидесяти тысяч, может и бархатом себя побаловать, если только он не растерял часть капитала. Да, придет он ровно в семь. Мне показалось, мы должны быть с ним вежливы ради его покойного дяди, который, несмотря на привязанность к бренди, был мне добрым другом.