Она сидела за рабочим столом, читая при слабом свете лампы с абажуром, когда пришли ее посетители. Сын обычно мог провести с ней не больше часа после ужина и теперь, исчерпав отпущенное время, удалился в свой кабинет.

– Зажги свечи, Джеймс, – сказала она дворецкому, – и скажи Катберту, что мистер и мисс Чемни здесь. Ни одна другая фамилия не оторвет его от книг, – добавила она благосклонно.

Слуга зажег пару восковых свечей в египетских канделябрах, слабым светом озарив область камина и еще слабее – темную глубину зеркала.

Даже после собственной пустынной гостиной на Фицрой-сквер Флоре казалось, что тускло освещенная комната Олливантов дышит унынием. Там, на Фицрой-сквер, жизнь напоминала походный лагерь, и в этом была своя прелесть. Здесь же каждый предмет говорил о прошлом: о давно умерших людях, о неисполненных мечтах, о напрасных надеждах, о неизъяснимой тоске вещей, которые дожили до старости.

Миссис Олливант, подобно своим старинным вещам, будто принадлежала прошедшей эпохе. Она носила прическу и платье в том самом стиле, как их носили в Лонг-Саттоне тридцать семь лет назад. Темные волосы прятались под кружевным чепцом мехеленского кружева – свадебным подарком, закрепленным черепаховой шпилькой, принадлежавшей ее матери, так же, как и аметистовая брошь, скреплявшая воротник. Ее платье из темно-серой тафты было сшито в том же скромном и строгом стиле, как шила ей когда-то мисс Скиптон, лучшая портниха Лонг-Саттона. Она не изменила ровным счетом ничего, и время, казалось, смягчило свои прикосновения, едва наметив на спокойном, вдумчивом лице следы долгих лет. Ни страсть, ни злоба не оставили на нем своих отметин. Трудно было представить лицо, более выражающее внутреннее спокойствие и ясность духа. И все же в нем таилось какое-то неопределенное сожаление – словно перед тобой женщина, прожившая жизнь лишь наполовину, впавшая в спячку вместо того, чтобы жить, как подобает теплокровному существу.

Она просияла от радости при виде Флоры, протянула к ней руки – та ответила робко – и поцеловала с большей материнской нежностью, чем мисс Мейдьюк.

– Как мило с вашей стороны, мисс Чемни…

– Дорогая миссис Олливант, прошу, зовите меня Флора…

– Флора, конечно. Как мило, что вы вспомнили об одинокой старой женщине.

– У меня не так много друзей, чтобы я могла забыть о вас, да и будь их у меня хоть сотня, уверена, вас бы я не забыла. Но у нас появился новый друг, и папа вам сейчас расскажет.

– Новый друг?

– Новый друг? – Эхом откликнулся голос у двери.

Они обернулись и увидели доктора Олливанта. Его лицо было серьезным и внимательным. Он медленно вошел, словно человек, изнуренный дневными трудами, и пожал им руки – сперва Флоре, на миг задержав на ее пылком лице пристальный взгляд, затем ее отцу.

– И где же ты подцепил нового друга, Чемни? – спросил он, усаживаясь в свое любимое кресло, в то время как Флора, по просьбе миссис Олливант, сняла кокетливую шляпку и короткую шубку из тюленя.

– Тут ты прав: я буквально его подцепил. Я, кажется, говорил тебе на днях, что увлекаюсь судоходными делами – всего-то на несколько лишних тысяч, но все же… – И он принялся излагать свою историю, а доктор Олливант слушал с видом столь суровым, что можно было подумать, будто он выслушивает признание в преступлении и размышляет, как бы помочь другу избежать каторги.

Флора наблюдала за ним с тяжелейшей досадой. Он не выразил ни тени восторга, даже не поздравил их с этим новым чудесным знакомством – молодой художник с восхитительным тенором и безграничной готовностью наставлять ее в искусстве рисования.

– Если хочешь знать мое мнение, Чемни, – сказал наконец доктор, по-прежнему глядя в огонь, словно вгрызаясь мыслью в пламя, – то ты совершаешь большую глупость.

– Что?

– Это крайне необдуманный поступок. Ты впускаешь молодого человека в свой тесный круг, распахиваешь перед ним двери и почти что принимаешь его в семью лишь на том основании, что ты был знаком с его дядей. Ты ничего не знаешь ни о его нравах, ни о прошлом, ты даже не знаешь, чем он живет. Чем этот мистер… Лейберн – так, кажется, ты сказал? – лучше оттого, что приходится племянником какому-то Джону Фергюсону – человеку, который допился до смерти где-то в австралийской глуши?

– Я обязан Джону Фергюсону каждым пенни, что у меня есть, – проворчал Чемни.

– Может, и так. Уверен, и он тебе обязан тем, что не промотал свои сбережения до последнего пенни. Так или иначе, я не понимаю, чем этот Лейберн заслужил твое доверие. И если уж тебе интересно мое мнение, Марк, и ты по глупости впустил в свой дом этого проходимца, постарайся как можно скорее выпроводить его восвояси. В переносном смысле, разумеется.

– Надеюсь, – пролепетала Флора, чуть не плача. Ей едва ли доводилось столь горько разочаровываться: немыслимо было видеть такую сухость и недружелюбность от их старого друга. – Мистер Лейберн вовсе не тот человек, который позволил бы себя выгнать, даже папе. А называть его проходимцем – жестоко и несправедливо с вашей стороны, доктор Олливант: вы ведь его совсем не знаете. Уверена, увидев его мастерскую, вы бы иначе заговорили: там все так аккуратно, все по полочкам разложено, позволю себе даже сказать – прямо по-джентльменски. А гипсовые фигуры в самых замысловатых позах, превосходно скопированных мелом… Он нам показывал эти наброски, не правда ли, папа?

Мистер Чемни кивнул. Он с готовностью выслушал нотацию старого друга. Разве Олливант не читал ему нотации еще двадцать два года назад – о том, что он неспособен изучать Вергилия и слишком туго соображал, когда речь заходила о гиперболах и параболах?

Доктор Олливант взглянул на Флору вдумчиво, почти испытующе, с оттенком пренебрежения – как на легкомысленное дитя, но и с долей интереса – как на забавную молодую особу.

– Хорошо, пусть будет так, – произнес он. – Считаем молодого человека безупречным.

– Он чудесно поет, – прошептала Флора.

– Допустим, что он – действительно ценное приобретение. Не тревожься, мама, мы с мисс Чемни ссориться не станем. Вы споете моей матери те старинные баллады попозже, не так ли, мисс Чемни?

– Зовите меня Флорой, пожалуйста, – произнесла она, умиротворенная его частичным извинением. – Никто не называет меня мисс Чемни.

– Даже мистер Лейберн.

– Ну что вы, он-то конечно. Но он ведь молодой че- ловек.

– Понимаю, это меняет дело. Тогда я буду звать вас Флорой, а если вы еще сердитесь на меня, то могу звать вас малюткой, как ваш папа…

– Нет, прошу вас, ни в коем случае. Никто, кроме папы, не называет меня этим глупым прозвищем.

В это мгновение появился слуга доктора с чайным подносом и по распоряжению хозяина зажег еще несколько свечей на старинном пианино в гостиной. Миссис Олливант заварила в чайнике чай и подала его в сервизе – свидетельствах признательности больных Лонг-Саттона за искусство врачевания ее мужа, – заварила по-старому, по-английски, и весьма обрадовалась, услышав похвалу ее чаю.

После чая Флора согласилась спеть, хоть и неохотно. Она еще не простила доктору его грубые высказывания относительно художника – ее художника, первого гения, которого она встретила, первого человека, говорившего о Тициане, Рубенсе и Рейнольдсе так, словно стоял рядом с ними у мольберта. И серьезные темные глаза доктора, что так часто останавливались на ней с чинной внимательностью, уже не внушали ей той доверчивой симпатии, что тогда на Фицрой-сквер. Тогда она верила ему, была готова распахнуть перед ним свое чистое невинное сердце как перед лучшим другом отца. Теперь же она смотрела на него по-новому, почти с ужасом: если Господь заберет у нее отца, этот человек встанет между ней и внешним миром, станет ее законным опекуном, а может быть, и настоящим тираном.

Она смутно представляла себе полномочия опекуна – на что он имеет право и на что не имеет. Но ей казалось, что власть его должна быть огромной. Он будет для нее почти отцом по закону – будет иметь над ней отцовскую власть, но не будет любить ее, как отец.