Через пролом я вошёл последним из ближайших. За стеной лежали могильные плиты, тёмные от сырости; между ними сидели свои и чужие, кто с оружием, кто без. Один наш солдат пил из австрийской фляги и никак не мог остановиться, другой стоял, держа винтовку на весу; руки дрожали, но опустить её он, кажется, не догадывался.

Люди Сороки проверили церковь и звонницу. Внутри нашли только раненого и брошенное снаряжение.

Церковь была наша. Каменный дом тоже. В садах ещё стреляли, но всё дальше; по дороге на обратном скате уходили австрийцы — отдельные группы, подводы, санитары с носилками. Батарея положила два снаряда за деревней, и дорога на время опустела.

— Догнать бы, — сказал кто-то рядом.

Я не обернулся.

— Сначала удержим.

— Они же уходят.

— Потому и не мешай им уходить.

Возразить было нечего.

Прошкин максим тем временем волокли наверх: расчёт и двое подносчиков навалились на станок, на ступенях хода он дважды застревал, но к пролому машину всё-таки вытянули.

Высота была взята, но рота узнала об этом не сразу. Приказы ещё несколько минут ходили по дворам сами по себе: очистить хату, проверить сарай, не стрелять по своим, связаться справа, привести пленных. Люди выполняли то, что услышали последним. Один унтер долго собирал отделение у стены и лишь потом понял, что половина его людей сидит в соседнем дворе; подносчик отнёс коробку на прежнее место Прошки, хотя максим уже перетащили к ограде.

Никто не радовался.

Сороке достался верхний выход хода сообщения: двоих вперёд до крайних хат, не дальше, сменить через четверть часа. Лагунову — связь с левой ротой, по дворам, по двое, людей не гнать. Прошка сидел у максима возле пролома, пока Савельев доливал воду; из-под крышки поднимался тонкий пар.

— Каменный дом больше не твой. Дорога и край сада. Без цели не стрелять.

Прошка кивнул, потом всё же спросил:

— Ваше благородие… мы взяли?

— Взяли.

Он посмотрел на дорогу, затем на пулемёт.

— Понял.

Будто это тоже было распоряжение.

От Зотова пришёл Савкин и передал, что первый максим наверх не поднять: подача снова отказала, стрелять удавалось лишь тогда, когда ленту направляли рукой, а расчёт окончательно выдохся. Зотов просил оставить его в нижнем окопе прикрывать ход сообщения, первый проход и склон. Две коробки я велел оставить при нём, остальные поднять наверх. Был и вопрос от Михеева: кого собирать, свободных нет.

— Носильщиков и подносчиков после раненых — к нему. Кто потерял отделение — туда же. Пусть соберёт хоть двоих и держит при себе.

— Двоих?

— Хотя бы.

Когда подошёл батальонный связной с приказом занять верхнюю окраину и ждать резерва, мы уже выполняли его. Связной оглядел церковь, наших у стены, пленных.

— Что передать?

— Высота взята. Правый сосед у каменного дома. С левым связь есть. Патронов мало. Рота перемешана. Преследование невозможно.

Последнее слово он повторил с вопросом:

— Невозможно?

— Невозможно.

Он записал. Ни один человек вокруг не возразил.

С обратной стороны деревни дорога спускалась в новую долину. За нею поднималась следующая гряда, лесистая, тёмная, уже тронутая первым снегом; австрийские подводы исчезали в складках местности, стрелки отходили мелкими группами и иногда останавливались, чтобы посмотреть назад. Высота, которая ночью закрывала нам весь мир, теперь лежала под ногами. За нею оказался другой мир, ничуть не проще.

У церковной стены люди садились там, где кончался их последний приказ. Кто-то снимал вещевой мешок и клал под голову, кто-то держал сухарь во рту, не откусывая; один солдат всё ещё смотрел на меня, ожидая новой команды.

— Проверить крайнюю хату. Потом вернуться к стене.

Он пошёл.

Высоту мы взяли.

К полудню бой отступил от высоты на такое расстояние, что его можно было принять за чужой. За деревней ещё постреливали, на обратном скате хлопали редкие винтовки, батарея раз или два проворчала над крышами, но у церковной ограды уже не пригибались на каждый звук. Туда, откуда ночью и утром мы вытаскивали раненых, теперь поднимались первые люди батальонного резерва — не бодрые, не выспавшиеся, не особенно свежие, а просто не те, кто брал эту землю вместе с нами.

Шли они через первый проход, цепляясь шинелями за недорезанную проволоку, потом через нижний окоп и ход сообщения. По дороге попадались им наши коробки, чужие винтовки, мёртвые у перемычек. Молоденький подпоручик, ведший смену, наверху перестал смотреть на лица и принялся смотреть на местность. Я провёл его от церковной стены к крайним хатам, показал дорогу на обратном скате, пролом, кладбищенский сарай и сад слева, где люди Воронцова сошлись с нашими. Справа его посты должны были примкнуть к роте, взявшей каменный дом; слева — к Воронцову. Впервые с ночи между соседями не оставалось пустого места, куда мог бы войти кто угодно.

— За крайние хаты не высовываться, дорогу только смотреть, — сказал я. — Мелкие группы покажутся — не гнаться. Внизу Зотов с первым максимом: машина больная, но проход держит. Пока не примете участок целиком, её не трогать и людей по одному к поворотам не посылать.

Подпоручик повторил распоряжения без ошибки. Я и сам чувствовал себя хозяином, сдающим дом после пожара: что уцелело внутри, лучше считать при свидетелях.

Дольше всех расставался со своим участком Сорока. Новых он провёл по дворам сам, ткнул пальцем в каждую щель, где утром сидел австриец, показал, откуда простреливается пролом и где у кладбищенской стены лучше не вставать во весь рост.

— Тут двоих, не одного, — втолковывал он молодому унтеру. — Один на дорогу засмотрится, второй хоть по затылку даст. В ту хату не лезь: печь разворотило, труба висит. Придавит — неприятелю и стрелять не придётся.

— Разберёмся.

— Все разбираются, — вздохнул Сорока. — Только обычно после.

Увести его удалось лишь тогда, когда сменщики повторили, куда смотреть и через сколько меняться. Лагунов вернулся слева ещё позднее: Воронцов, державший свою роту на одном упрямстве, не хотел отпускать знакомого человека, пока между дворами не наладили постоянную связь. Прошка оставался у ограды со вторым максимом. Машину только что втащили наверх, и снова волочь её ради смены было бы особой формой издевательства над расчётом.

Роту тем временем стягивали к бывшей школе через двор от церкви. Одно окно там вышибло, доска над учительским столом лопнула от осколка, на полу размокали тетради с детскими палочками и кривыми буквами. Печку затопили расколотой партой; труба прогрелась, и по комнате поползло слабое, осторожное тепло.

Вот при нём-то и начался настоящий счёт.

За учительским столом устроились Михеев и ротный писарь, которого отыскали среди подносчиков в нижнем окопе. Людей пропускали по отделениям: кто мог, назывался сам; за ушедших вниз отвечали старшие, за убитых — те, кто видел. Уже на первом взводе выяснилось, что список не столько считают, сколько уговаривают сойтись. Один значился раненым, а сам сидел во дворе и курил, зажав винтовку коленями. Другой обнаружился у Зотова и обиделся, что его вообще искали.

— Я ж при машине был, Савкин видел, — твердил он.

— Савкин тебя час назад видел, а я со вчерашней ночи не видел, — ответил Михеев, не поднимая головы. — Сядь пока. Может, ещё раз потеряешься.

Двоих искали дольше. Одного нашли в церковном подвале, где он уснул, обняв винтовку и подложив под голову чужой вещевой мешок. Последний так и не отзывался. К часу дня вышло тринадцать убитых. Тридцать четыре раненых уже ушли вниз или ждали подвод. Семерых следовало снять из-за обморожения; у двоих сапоги пришлось разрезать, и, пока ноги оставались мёрзлыми, оба ещё спорили, что ходить смогут. Пятеро держались в строю с перевязанными головами и руками, хотя всякий лекарь, будь у него время глядеть, отправил бы их следом.