Трубку Сороки я положил рядом, на тумбочку.

— Участок сдал исправно, — сказал тихо.

Он не услышал.

У двери ждала Вера. Сказала, что сделали всё возможное; я ответил, что так говорят, когда больше уже нечего делать.

— Потому и говорят, — отозвалась она. — Когда уезжаете?

— Сейчас. Вернусь, если выживет.

Она выпрямилась и посмотрела на меня устало, почти сердито.

— Вернётесь, когда выживет. Умерших проведывать незачем.

— Тогда вернусь.

Это было единственное обещание за ночь, которое можно было дать без оговорки.

Посыльный из батальона нашёл меня уже во дворе, когда запрягали лошадь. Конь под ним был в пене, сам он держался только потому, что слезать и снова садиться оказалось бы труднее. В пакете лежало распоряжение: к полудню явиться в штаб корпуса с объяснением о действиях роты и представить все имеющиеся материалы. К нему приложили выписку из предварительной сводки, уже ушедшей наверх.

Под фонарём первые строки читались гладко. Тревога неприятеля упоминалась, отказ первого максима тоже; передний окоп был взят, контратака отбита, высота занята совместным действием батальона. Ни одного прямого вымысла. Вельяминов умел лучше.

Ложь лежала ниже — и не в выводе, вывод штаб волен делать любой, а в ссылке:

«Согласно донесению подпоручика Северцева, ротный резерв был израсходован полностью при овладении передовым окопом и к дальнейшему развитию успеха не располагал. Последующее продвижение явилось следствием самостоятельных действий соседних рот и отхода противника».

Я прочитал один раз, потом второй, уже не надеясь, что слова переставятся сами. Этого в моём донесении не было. На моей схеме и в рапорте, который я подписал, последнее отделение третьего взвода лежало у первого прохода до самого боя за церковную ограду: резерв я держал именно для броска к ней, а не извёл под передовым окопом. В записке Воронцова стояло, когда он получил наш сигнал; адъютант внёс оба документа в опись. Корпусный посыльный принял пакет до окончания сводки — на выписке значился более поздний час.

— Кто составлял?

Посыльный отвёл глаза, будто фамилия сама по себе могла навлечь неприятность.

— Капитан Вельяминов, ваше благородие.

В полевой сумке лежала копия. В кармане — расписка с часом. В батальонном штабе хранился второй экземпляр, а в журнале — запись о его принятии.

Прежде мне приходилось доказывать, что Вельяминов неправ.

Теперь у меня были дата, подпись и его собственная ссылка на моё донесение — то самое, что говорило обратное. Доказывать предстояло уже не его неправоту, а сознательное искажение моего донесения.

До штаба корпуса я добрался прежде полудня и всё же опоздал на четверть часа.

Дорога от лазарета сперва шла лесом, потом выбралась на открытое место, где ветер брал лошадь и всадника сбоку, без разбора. Мороз ослаб, зато пошёл мелкий колючий снег. Спать мне не хотелось. Хотелось только перестать ехать, перестать думать и хотя бы полчаса не отвечать ни за кого.

Под шинелью, в полевой сумке, лежал мой экземпляр рапорта. В нагрудном кармане — расписка корпусного посыльного. Выписку из сводки я перечитал ещё дважды по дороге, всякий раз на остановке, когда лошадь переводила дух. Слова не менялись.

«Согласно донесению подпоручика Северцева…»

Так пишут не для красоты.

У ворот штаба часовой долго сверял моё предписание, будто за ночь я мог измениться до неузнаваемости или успеть стать кем-нибудь другим. Наконец пропустил. Штаб помещался в большом доме с каменным крыльцом, целыми окнами и широким двором, где стояли телефонные двуколки, штабные сани и несколько верховых лошадей под попонами. Даже грязь при штабе лежала по порядку.

Внутри топили так, что сразу запотели глаза. Пахло мокрой шерстью, табаком, сургучом и крепким кофе. Где-то за стеной стрекотала машинка. Война здесь тоже шла, только её не было слышно за двойными рамами.

После мороза и седла тепло ударило в лицо и в руки, как накануне в лазарете. Пальцы заломило, пол под сапогами едва заметно качнулся; я постоял у порога, пока он не встал на место. Сутки без сна сказывались не мыслями — мысли как раз были ясные, злые и короткие, — а телом, которое отогревалось и тут же напоминало обо всём, чего мороз не позволял чувствовать.

Окунев ждал меня у лестницы. Сидел на скамье, положив обе руки на трость, хотя трость ему не требовалась.

— Опоздал, — сказал он.

— На четверть часа, ваше высокоблагородие.

— Вижу, что не на год. Садись.

Я сел рядом. Подполковник оглядел меня от сапог до воротника, задержался на засохшем буром пятне у колена.

— Из лазарета прямо?

— Так точно.

— Бородач?

— Жив. Ногу отняли выше колена. До вечера не обещают.

Окунев надел пенсне, снял, снова протёр.

— Сводку мне разослали вечером, — сказал он наконец. — К полуночи я подал о несоответствии. Потому ты здесь, а не в роте. — Он кивнул на дверь в конце коридора. — Держись там языка. Тебя будут тянуть обратно к бою. К потерям. К резерву. К тому, что сделал ты. Не давай.

— А говорить о чём?

— О том, что сделал он. — Окунев посмотрел прямо. — Не доказывай им, что ты хороший ротный. Хороший ты или скверный — нынче дело десятое. Докажи, что в бумаге было одно, а он написал другое. Остальное они сами додумают, коли захотят.

— Понял.

— Ничего ты не понял, — проворчал он, убирая пенсне в карман, точно оно мешало злиться. — Ты сейчас войдёшь и начнёшь за своих драться. Лагунова защищать, Прошку, Михеева, покойников своих. Не надо. Они там не стоят. Там бумага стоит. Вот её и держи.

Дверь в конце коридора открылась. Молодой адъютант назвал мою фамилию.

Окунев поднялся.

— Пошли. Посмотрим, кому нынче бумага мать родная.

Комната оказалась небольшой. Большой разбор в ней не поместился бы, и это мне сразу понравилось.

За длинным столом сидел начальник корпусного штаба, сухой генерал-майор с тяжёлыми веками и тонкими пальцами. Рядом — полковник военно-судного ведомства, круглолицый, почти добродушный с виду, только глаза у него были неподвижные. У края стола устроился адъютант с раскрытым журналом. Ещё один писарь сидел поодаль, приготовив перо.

Вельяминов стоял у окна.

Я узнал палевые перчатки. Они были чисты. Мундир сидел без складки, воротник белел свежей подкладкой, сапоги блестели. Ни долгой дороги, ни ночи, ни чужой крови на нём не было.

Он поклонился мне с той же мерой вежливости, с какой здоровался бы перед обедом.

— Подпоручик.

— Господин капитан.

Уголок его рта дрогнул. Отметка о том, что обращение принято.

Начальник штаба указал нам места. На столе лежала та самая выписка, которую мне привезли на рассвете, только теперь при ней имелись ещё два листа.

— Предупреждаю, господа, — начал генерал, — суда здесь нет. Пока. Есть несоответствие между первоначальным донесением из батальона и предварительной корпусной сводкой. Несоответствие серьёзное. Мы установим, как оно возникло. Отвечать коротко и по существу.

Он повернулся к Вельяминову:

— Сводку составляли вы?

— Под моим руководством, ваше превосходительство. Чистовой текст переписывал писарь.

— Спорную часть формулировали вы?

— Общая оценка боя принадлежит мне.

— Основания?

Вельяминов положил ладони на край стола. Перчаток он не снял.

— Донесение подпоручика Северцева, сведения соседних рот, журнал батальона и общая обстановка. Передний неприятельский окоп был взят с полным напряжением сил. Организованный резерв роты к тому времени перестал существовать как отдельная сила. Последнее отделение третьего взвода находилось у прохода и выполняло задачи охранения и поддержания связи. Дальнейшее продвижение началось одновременно с движением соседей и отходом неприятеля. Эти обстоятельства я и отразил.

Говорил он спокойно, без нажима. В его изложении всё звучало почти разумно.