С другого края ринга тут же ответили:

— Видим.

А тюремщика продолжало крутить. Следующее сокращение прошло по ногам: пятка с силой ударилась о мат, колено выпрямилось, бедро напряглось так, что мышцы резко проступили под кожей, и новый хруст оказался заметно громче предыдущих.

Деверн закричал еще раз. Крик оборвался, когда новая судорога прошла через весь корпус.

Врач к тому времени пролез под канатом, ведущий оказался рядом с ним. Оба на мгновение остановились: тело тюремщика всё еще дергалось настолько сильно, что хватать его за конечности было опасно.

— Не держать! — крикнул врач и опустился на колено рядом с Деверном.

Еще одна судорога довела до разрушения последний подготовленный мною участок.

Всё закончилось именно так, как и было мне нужно.

Я оставалась у противоположного края площадки и наблюдала, как врач пытается безопасно ухватить Деверна, а зрители впервые за весь вечер не только не тянутся к травме, но, наоборот, все шире и шире освобождают пространство вокруг канатов. В первых рядах стало шире на целый шаг.

Зрители смотрели то на неестественно покореженные конечности Деверна, то на меня, потом снова на него. Особенно полезно было то, что теперь никто не мог пропустить расстояние между нами. Я стояла далеко. Деверн продолжал получать повреждения сам. Все это видели и понимали.

Врач успел положить ладонь возле его плеча в короткий промежуток между судорогами и что-то сказал, однако Деверн, похоже, не услышал или не смог ответить. Следующее сокращение снова дернуло корпус и поврежденные конечности, заставив врача отнять руки и выругаться себе под нос.

За канатами кто-то спросил:

— Это от удара?

— Какого?

— Последнего.

— Она его до этого минуту вообще не трогала.

— Я знаю.

— Тогда какого?

Ответа не было.

Судороги продолжались еще некоторое время, но постепенно менялись. Сначала промежутки между ними стали длиннее, потом исчезли крупные движения ног, следом прекратились резкие сокращения рук. Теперь Деверн не кричал, только тяжело выдыхал или издавал короткий глухой звук, когда очередное напряжение задевало поврежденную конечность.

Я следила теперь уже не столько за тюремщиком, сколько за окружающими. Большинство сидов в первых рядов молчало. Тот, который пожелал перед боем удачи врачу, стоял совершенно неподвижно, лицо у него было уже совсем не веселым и даже не заинтересованным. Один из тюремщиков медленно провел ладонью по собственной ноге, поймал себя на этом движении и сразу же убрал руку. Еще один мужчина заметил меня в тот момент, когда я посмотрела в его сторону, и тут же отвел глаза.

Наконец крупные сокращения мышц окончательно прекратились. Деверн остался лежать на боку, тяжело дыша, с открытыми глазами. Сознание он не потерял, и это тоже было мне полезно: находящийся в сознании человек значительно убедительнее демонстрирует отсутствие управления телом, чем бессознательный.

Врач наклонился к нему и что-то спросил. Деверн ответил так тихо, что я не разобрала слов. Тогда фери переместился к плечу тюремщика и громко приказал:

— Пальцами пошевели.

По лицу Деверна стало видно усилие, но пальцы не двигались. Врач повторил просьбу. Сид перевел глаза на собственную руку и снова попытался. Ничего. Фери перешел к другой руке, потом ниже, к ногам. Результат не изменился.

И тут на площадку залез Калдер. Я увидела его краем глаза раньше, чем он оказался между канатами. Он не пошел к врачу и даже не задержался возле Деверна, хотя при прыжке на маты оказался от него ближе, чем от меня, просто обогнул лежащего человека по широкой дуге и почти бегом направился через площадку в мою сторону.

По лицу Калдера невозможно было понять, что он думает о происходящем с Деверном.

— Марен!

Я уже собиралась сказать, что со мной всё нормально, но такой возможности он мне не дал. Подойдя, Калдер сразу схватил меня за оба плеча, немного развернул к свету и быстро осмотрел лицо, причем сделал это с такой сосредоточенностью, словно отсутствие видимой крови вообще ничего не доказывало.

— Он тебя задел?

— Нет.

— Где?

— Нигде.

— Марен!

— Калдер!

Он стиснул челюсть. Похоже, содержание ответа казалось ему недостаточно подробным для вопроса, который он задал.

Одна ладонь напарника переместилась с плеча на верхнюю часть руки, затем он осмотрел мой бок, ноги и снова поднял глаза к лицу.

— Голова?

— Нет.

— Ребра?

— Нет.

— Он вообще попал?

— Нет.

Несколько секунд Калдер просто смотрел на меня, и только после этого последний ответ, кажется, дошел до него полностью. Он быстро оглянулся на Деверна. Врач и ведущий все еще находились возле тюремщика, поврежденные конечности которого лежали в неестественном положении, а рядом стояли два сида с носилками.

Потом Калдер вернулся ко мне.

— Точно? Ни разу?

— Ни разу.

Его пальцы на моих плечах наконец немного ослабли.

Я не стала отстраняться. Калдеру явно требовалось довести проверку моей целостности до собственного логического завершения, а попытка помешать почти наверняка закончилась бы тем же набором вопросов по второму кругу.

Он провел ладонью по моему капюшону, по шее, еще раз по рукам, после чего коротко выдохнул.

— Ты, блядь…

Продолжения не последовало. Для Калдера это было необычно: отсутствие законченной мысли обычно совершенно не мешало ему начинать следующую фразу.

Я спокойно стояла и ждала.

Напарник снова посмотрел на Деверна, потом на меня, и выражение его лица постепенно изменилось. К тревоге добавилось знакомое внимательное недоверие, которое появлялось всякий раз, когда факты переставали помещаться в его первоначальную версию происходящего.

Калдер не стал спрашивать, что именно я сделала. Это было в его пользу. Он только произнес:

— Ты знала.

— Что?

— Что он тебя не достанет.

Я могла бы ответить точнее, но сейчас точность ему явно не нужна.

— Рассчитывала.

— Нет. — напарник покачал головой и снова коротко посмотрел на Деверна. — Так не рассчитывают.

Только теперь я заметила, насколько вокруг нас стало тихо. Разговор слышали. Люди возле канатов смотрели уже не на врача и не на лежащего Деверна, а на меня, и никто больше не выкрикивал шуток про первый уровень.

Калдер тоже заметил взгляды и, не отпуская моего плеча, немного изменил положение, оказавшись сбоку и на полшага ближе к толпе. Никакой реальной угрозы от зрителей не было, поэтому практического смысла в этом не существовало. Но движение получилось совершенно естественным, поэтому я промолчала.

Врач потребовал освободить проход для носилок, и зрители начали нехотя расходиться.

Калдер опять посмотрел на меня.

— Ты точно цела?

— Да.

— Ничего не болит?

— Нет.

Он еще немного помолчал и наконец убрал руку с моих ребер.

— Хорошо.

Но быстро добавил:

— Я всё равно потом проверю.

— Что именно?

Напарник посмотрел на меня с выражением человека, которому только что задали исключительно глупый вопрос.

— Всё.

Это уже больше походило на привычного напарника.

Я перевела взгляд за его плечо. Деверна готовили к переноске; врач продолжал отдавать короткие распоряжения, а зрители освобождали проход заметно охотнее, чем делали это после обычных переломов и рассечений.

Когда носилки с тюремщиком подняли, несколько сидов снова посмотрели на меня. Потом еще. А затем движение стало общим: головы поворачивались одна за другой, и через несколько мгновений большая часть подвала смотрела не на человека с переломанными конечностями, которого уносили от ринга, а на меня. Их явно интересовало, что именно сделала с Деверном маленькая сидка первого уровня, до которой он так и не смог нормально дотронуться.

Вот для этого такой бой и был мне нужен.

Когда у Деверна наконец прекратились крупные судороги, врач начал проверять, осталось ли хоть какое-то управление конечностями. Ведущий замер рядом и, кажется, вообще забыл, что должен что-то говорить.