Несколько секунд я просто стоял, пытаясь сообразить, что он от меня хочет. Потом вспомнил: точно, моя ставка. Про нее я за последние полчаса почти успел забыть. Я полез во внутренний карман, достал помятую бумагу и положил на стойку. Букмекер нашел номер в журнале, проверил запись и быстро постучал по кнопкам маленького калькулятора.

— Сто двадцать тысяч восемьсот.

Я растеряно уставился на него.

— Сколько?

Он даже на меня не посмотрел.

— Оглох от радости? Сто двадцать тысяч восемьсот имперских долларов.

На лицо полезла улыбка, широкая и идиотская.

— Это мне?

Теперь букмекер все-таки оторвался от калькулятора и поднял голову.

— Нет, Хольмарк. Я просто решил поделиться важной финансовой информацией.

Сзади немедленно заржали, и не только кузены.

— Я просто уточняю, вдруг какая-то ошибка.

— Ставил ты?

— Я.

— Квитанция твоя?

— Моя.

Он кивнул на Марен.

— Бренстед выиграла?

Я тоже повернулся к ней. Она спокойно стояла рядом со мной, держа в руке чек на триста шестьдесят две тысячи.

— Да, я выиграла, — подтвердила Марен, заметив мой взгляд.

— Спасибо, Бренстед.

Букмекер начал заполнять второй чек, а я следил за его ручкой и чувствовал, как настроение стремительно идет вверх. Полчаса назад я смотрел на Деверна и мечтал о том, чтобы его кулак не дошел до Марен. Теперь выводили мою фамилию рядом со ста двадцатью тысячами имперских долларов.

Получив чек, я прочитал сумму, потом еще раз, на всякий случай, она не менялась: сто двадцать тысяч восемьсот. Примерно треть нормальной квартиры. Я никогда в жизни за один вечер не получал ничего даже близкого к таким деньгам. Черт, это больше моей зарплаты за год, со всеми премиальными и довольствием.

Я посмотрел в глаза Марен, с трудом удерживая улыбку.

— Сто двадцать тысяч восемьсот!

Она недоумевающе качнула головой.

— Ты же знал коэффициент.

— Знал.

— Тогда сумма была предсказуема.

— Бренстед, дай человеку порадоваться деньгам.

— Ты так радуешься?

— Уже хуже. Ты все испортила.

Сзади немедленно раздался голос Рола:

— Сто двадцать?!

Я прижал чек к груди и ответил, не оборачиваясь.

— Нет. Тебе показалось.

— Тут все слышали.

— Тогда всем одновременно показалось.

Орт подошел вплотную.

— Дай посмотреть.

— Зачем?

— Хочу.

— Нет.

— Жадный.

— Могу себе позволить.

Бран засмеялся.

— Неплохой вечер.

— Очень неплохой.

Я снова посмотрел на Марен: она как раз убирала свой чек. Пальцы двигались, плечо не напрягалось, стойка - ровная. И неожиданно радость от денег смешалась с тяжелым облегчением, которое я никак не мог из себя вытряхнуть. На руках у меня был заполненный бланк на сто двадцать тысяч, а я опять проверял, не начала ли она беречь руки.

Я сложил свой чек, убрал во внутренний карман и машинально прижал ладонью сверху. Через несколько секунд пальцы сами коснулись кармана еще раз.

Марен заметила мои движения.

— Он там.

— Я знаю.

— Тогда зачем проверяешь?

— Потому что там сто двадцать тысяч.

— Сумма не увеличивается от количества проверок.

— Спасибо за разъяснение. Чтобы я без тебя делал.

Она кивнула с таким видом, словно действительно только что помогла.

Орт шлепнул меня по плечу, на этот раз осторожнее, чем при встрече, и посмотрел на остальных кузенов.

— Мы поехали.

— Наконец-то.

Рол немедленно напомнил:

— Тете расскажем.

— Я помню.

— Всё.

— Я помню.

Бран мне тоже кивнул.

— Ты с нами?

— Нет. Я позже буду.

На лице Рола моментально появилось особое понимающее выражение, которое я особенно в нем ненавижу.

— Конечно.

— Рол.

Он поднял обе руки.

— Все-все. Молчу.

Пятеро развернулись к лестнице, и до меня дошло еще одно неприятное обстоятельство: они доберутся до родителей раньше меня. И к моему приезду эти уроды успеют собрать весь дом и изложить сегодняшние события каждому, кто окажется в пределах слышимости.

Я почти увидел кухню: отец, мать, дяди, тетки, жены кузенов и сами пятеро, причем каждый будет пересказывать одну и ту же историю немного по-своему и обязательно перебивать остальных. Так к моему появлению мать будет знать не только про бой, но и сколько времени я простоял возле двери, каким лицом смотрел на Бренстед и где именно запнулся во время ответов кузенам.

Я выдохнул.

Марен посмотрела на меня.

— Что?

— Семья.

Она проводила взглядом уходящих кузенов.

— Они ушли.

— Именно.

Когда пятеро исчезли наверху, возле нас сразу стало заметно просторнее.

— Пошли?

— Да.

Мы направились к лестнице, и я снова нащупал через подкладку край чека.

Марен тут же сказала:

— Второй раз.

— Не считай.

— Первый раз я специально не считала.

Я посмотрел на нее и промолчал, не зная, что на это ответить.

Она пошла первой. Я поднимался следом и на первых ступеньках снова машинально проверил, как она переносит вес. Никакой осторожности, за перила не хватается, корпус не бережет. Вот теперь я окончательно успокоился. И тут же выяснилось, что смотреть ей вслед мне хочется уже по совершенно другой причине.

Под обычной одеждой ее тело двигалось не так отчетливо, как под тем черным костюмом, но память услужливо дорисовала всё необходимое сама: тепло под ладонями, мокрую гладкую ткань и несколько минут, проведенных перед закрытой дверью, пока она переодевалась.

Я отвел глаза на стену. Там висела старая реклама какого-то пива, выцветшая настолько, что половину букв нельзя было разобрать. Прекрасная и очень содержательная реклама.

Я честно рассматривал ее несколько ступенек, потом опять посмотрел на зад Марен. Блядь. Пока я боялся, что Деверн до нее доберется, на всё остальное просто не хватало сил. Теперь хватало.

Она дошла до верхней площадки и удивленно обернулась.

— Ты отстал?

— Любуюсь интерьером.

Марен озадачено посмотрела на выцветшее полотно с рекламой.

— Этим?

— Не начинай.

— Хорошо.

Основной зал «Зубной коронки» после подвала показался почти приличным. Свет здесь был ярким: длинные желтые лампы над стойкой, круглые плафоны под потолком, красная вывеска над бутылками. На стенах висели старые фотографии спортивных команд, полицейские нашивки в рамках, календарь с грузовиками и телевизор без звука, где мужчина в форме что-то говорил в студии новостей.

За стойкой звякали стаканы. Бармен складывал чистые кружки на металлическую решетку, от мокрого стекла и раковины пахло моющим средством, из кухни тянуло жареным мясом, луком и старым маслом. Возле входа воздух становился прохладнее всякий раз, когда открывалась дверь, впуская сырость с улицы и запах мокрых курток.

За дальними столами сидели те, кто не спускался на турнир или поднялся раньше нас. Двое патрульных спорили над тарелкой картошки, мужчина в рабочей куртке спал, положив голову на сложенные руки, а приятель рядом продолжал пить и время от времени толкал его локтем.

Обычный бар. После мокрых матов, крови, Деверна на носилках и ревущей толпы эта обычность показалась мне ненормальной.

Я шел рядом с Марен и впервые за вечер слышал не крики зрителей и звон кружек, а шипение крана, стук тарелок и чей-то смех возле входа.

На нас все равно смотрели. Сначала на Марен, потом на меня. Один мужчина даже перестал жевать, другой наклонился к соседу и что-то негромко сказал.

А мне неожиданно захотелось положить ладонь Марен на поясницу и так провести ее через весь зал. Мысль оказалась плохой сразу по двум причинам. Во-первых, Бренстед совершенно не нуждалась в том, чтобы ее куда-то проводили рукой. Во-вторых, после ее вида на лестнице лишний физический контакт точно не сделал бы мою жизнь проще. Поэтому руки остались при мне.

У выхода двое мужчин натягивали куртки. Один открыл дверь, но, увидев Марен, сразу отступил и пропустил ее первой. Она вышла. Я — следом.