Теперь это была готовая сцена. Длинная белая сорочка с широкими рукавами была исторически точной. В такой одежде женщины действительно в очень древние времена купались. Тонкая мокрая ткань стала прозрачной, облегла высокую грудь, узкую талию, стройные бедра и длинные ноги.

Эгва вышла на берег. Вода стекала с волос и рукавов. Ни украшений, ни обуви. Она выглядела почти обнаженной.

Я видел Эгву практически полуголой столько раз, что это давно перестало быть событием. Примерки, репетиции, быстрые смены костюма за кулисами. Она могла полчаса ходить по залу босиком, в коротких тренировочных шортах и половине сценического костюма, пока Кайрен с танцовщиками перестраивал номер.

И каждый раз происходила одна и та же вещь. Мужчины сначала замечали ее тело и только потом саму Эгву. И она никогда не вызывала желания укрыть ее пледом. Она вызывает другое желание. И одновременно очень ясное понимание, что приближаться к ней можно только тогда, когда она сама разрешает. В ней всегда есть что-то настораживающее, опасное. Не угроза в буквальном смысле. Она не ходит с мрачным лицом и никого не пытается напугать. Но даже когда смеется, даже когда сидит босая на полу возле сцены и спорит с Кайреном о поддержке, в ней чувствуется полный контроль над собой и окружающими.

Если Эгва отдавала партнеру вес в падении, то только потому, что сама решила отдать. Если позволяла взять себя за талию, горло или запястье, то это всегда было частью рисунка роли.

Сейчас на экране от этого не осталось ничего. Она изменила даже то, как держала тело. Плечи чуть сведены, руки близко к телу, подбородок не поднят, шаг осторожный. Босая ступня пробует мокрый камень прежде, чем принять вес. Пальцы придерживают тонкую ткань у бедра. Мокрые волосы мешают, и она отводит их от лица движением женщины, которой действительно холодно и которая находится здесь одна.

Я знал, что это Эгва. Экран убеждал в обратном. Она и в этом образе была очень красивой. Почти прозрачная мокрая сорочка не позволяла забыть, что под ней тело одной из самых желанных женщин страны. Но желание в этом кадре работало странно. Я смотрел на нее и хотел, чтобы кто-нибудь подал ей сухую одежду. И ушел. Не остался рядом и не трогал руками. Не воспользовался тем, насколько она хрупка и прекрасна. Просто ушел. Это было первое неприятное ощущение за этот вечер.

Эгва села на плоский камень, подняла лицо к ночному небу и запела. Голос тоже изменился. Технически всё было на месте. Точность. Дыхание. Длинные фразы, которые певицы обычно разбивают на две. Только слово «диапазон» здесь ничего не объясняло. Она проходила через октавы так, словно между ними вообще не существовало границ. Низкие ноты сохраняли ту же ясность и красоту, что средние. Наверху голос не истончался, не становился резким, не превращался в демонстрацию техники. Он просто поднимался туда, куда человеческому голосу полагается перестать быть таким полным, и оставался безупречным. Я слышал ее живьем сотни раз и всё равно поймал себя на мысли, что человеческое горло не должно так звучать.

Но исчез привычный напор. Эгва умеет голосом занимать помещение. Даже в пустой репетиционной комнате кажется, что она поет не для трех людей у пульта, а для последних рядов огромного зала. Здесь она не занимала ничего. Оставляла в звуке воздух. Не усиливала окончания. Не бросала слова вперед. Она не требовала и не искушала. Она просила.

И музыка делала с этим голосом что-то еще. Струнные не сопровождали, а расходились перед ним. Низкий звук из глубины озера держал всю конструкцию. Мелодия с каждым возвращением припева оказывалась чуть иной, хотя я не мог определить, какая именно нота изменилась. Она звучала так неизбежно, словно существовала задолго до того, как Эгва ее написала, и певице оставалось только вспомнить.

Если истинные фери когда-нибудь давно возносили своим богам молитвы, я представляю это именно так. Не просто громче людей. Не просто торжественнее. А настолько прекрасно, что после первых нескольких фраз сама мысль сравнивать это с обычным человеческим пением становилась бессмысленной.

Эгва пела: Мне нужен тот, кто придет. Не такими словами. Текст был намного лучше. Но смысл был именно таким. Одинокая девушка хочет возлюбленного. Мужчину, который ее выберет и останется рядом.

После второго куплета я понял, что эту песню будут петь везде. Даже если половине аудитории мы запретим смотреть клип. Припев будет звучать из автомобилей, ресторанов, магазинов и окон.

Потом на экране появились всадники.

Мэйра перестала писать и всмотрелась в картинку.

На берег выехали мужчины. Первым — Лэйрен. Я видел этот костюм во время съемок десятки раз. Темный камзол древнего покроя, серебряная вышивка, плащ, перчатки. На площадке одна застежка постоянно расходилась, и костюмер каждый раз ругался.

На экране никаких застежек не существовало. Там был молодой император. Красивый настолько, что даже я прекрасно понимал первую реакцию девушки в клипе.

Белая лошадь. Темные волосы. Спокойное взрослое лицо. Легкая улыбка.

За ним еще семеро. Все молодые фери. Все высокие нобели по одежде, оружию и лошадям.

И все были красивыми. Не просто прилично подобранными актерами и каскадерами. Красивыми именно по-ферийски. У одного длинные светлые волосы, перехваченные у затылка темным шнуром. Другой - черноволосый, с узким правильным лицом и очень светлыми глазами. У третьего мягкий рот и открытая улыбка, которая может обеспечить ему три любовные линии подряд. Остальные – под стать.

У всех - ухоженные руки, ровные зубы, отличные фигуры. Дорогая одежда, хорошее оружие, породистые лошади. Они сидели в седлах так легко и свободно, как сидят только те, кого учат этому с раннего детства. Любого можно остановить в отдельном крупном кадре и поместить на афишу романтической исторической драмы.

И ни одного сида или чистого человека. Ни одного грубого телохранителя, которому потом можно приписать основную физическую жестокость. Ни одного наемника или слуги. Только молодая ферийская знать.

Лэйрен среди них всё равно выделялся. Не уровнем, остальные тоже были сильными фери. Камера любит его лицо. Именно таким, наверное, и должен выглядеть мужчина, которого увидела бы одинокая девушка и решила, что ее просьба услышана. Красивый. Взрослый. Сильный. Богатый. Император.

Первые несколько новых нот он действительно выглядел ответом на просьбу героини клипа: вот он, тот, кто пришел. И поэтому всё дальнейшее выглядело еще хуже.

Я вспомнил разговор почти двухмесячной давности. Мы сидели после прослушивания очередного материала, и я сказал:

— У тебя опять женщина всё делает сама.

Эгва спокойно посмотрела на меня.

— Да.

— У тебя всегда она сильная, умная, сама уходит, сама побеждает, спасает себя и еще кого-нибудь.

— И?

Вот это ее спокойное «и?» иногда раздражало меня сильнее прямого спора.

— Публике время от времени нужен другой образ.

— Какой?

И я, человек, чей заработок зависит от того, насколько точно он формулирует творческие задачи, сказал:

— Слабая девушка.

Эгва сначала не поняла.

— Зачем?

Тогда вмешалась Мэйра.

— Я согласна с Леарно. Разнообразие лирических героинь полезно. Для аудитории и для твоего публичного образа. Не каждая женщина хочет видеть только ту героиню, которая способна решать любую проблему сама.

Эгва перевела взгляд на нее, потом обратно на меня.

— Какую слабую?

Я объяснил: женщина, которой нужен мужчина, его защита и сила. Кто-то, на кого она может опереться.

Эгва внимательно меня дослушала и спросила:

— Вы уверены?

Мы с Мэйрой сказали: да.

— Хорошо, — ответила Эгва. — Сделаю слабую девушку.

На следующий день она исчезла почти на месяц. Вернулась с песней, музыкой и сценарием на основе легенды о Деве озера. Уже тогда стоило насторожиться.

На экране молодой император спешился. Пока всё выглядело как романтическое продолжение содержания песни. Он подошел, и девушка встала ему навстречу. Лэйрен снял плащ и протянул ей. Она было потянулась рукой, как рядом появился второй мужчина и взял ее за запястье.