Чтобы она затребовала не просто моё внимание, подарки или положение фаворитки рядом со вторым принцем, а меня самого. Со всеми обстоятельствами, которые прилагаются к подобному желанию.

Но и даже тогда я, возможно, сумел бы отказаться. Я попытался представить, как произношу отрицательный ответ. Получилось плохо. Зато представить, как соглашаюсь, оказалось удивительно легко. Даже слишком.

Я посмотрел на часы и с досадой обнаружил, что прошло почти двадцать минут. Все это время я просидел перед открытыми документами, не прочитав ни строки.

Для человека, который ранее всегда был уверен в своей способности полностью контролировать профессиональную деятельность, результат выглядел не особенно достойно. К счастью, никто не видел. Я заставил себя вернуться к бумагам.

Однако неприятное ощущение не исчезло. Теперь оно имело вполне определённую причину: я совершенно ясно понимаю, что никогда не услышу от Эгвы подобного предложения.

Точнее, не располагаю ни одним основанием ожидать, что услышу. Это была важная разница. Я не собирался превращать предположение в установленный факт. Но эмоционально оба варианта почему-то ощущались одинаково.

Мне хотелось, чтобы она попросила. И я заранее жалел, что этого, вероятнее всего, не произойдёт.

В какой-то момент я обнаружил, что вновь думаю о собственном предложении двухмесячной давности.

«Зачем тебе быть мне верным?»

Тогда мне показалось странным, что Эгва не понимает очевидного. Теперь я начал подозревать, что сам понимаю значительно меньше, чем рассчитывал.

Верность имеет смысл, когда человек становится для тебя исключительным. Но в нормальных отношениях исключительность хотя бы обсуждается обеими сторонами. Я же самостоятельно избрал женщину, которая не дала согласия на подобное положение, и теперь удивлялся, что не могу вернуться к прежней жизни.

Возможно, меня устроило бы, если бы Эгва однажды потребовала от меня верности. Нет. Не устроило бы. Обрадовало. Именно так.

Я хотел, чтобы она заявила на меня права. Чтобы ограничила мою свободу, которую до этого никогда не пыталась ограничивать. Чтобы у меня появилась необходимость учитывать её желания не из-за моего одностороннего решения, а потому, что она сама этого требует.

Получалось, что мужчина, который только что рассматривал возможность использовать власть для навязывания официальных отношений, гораздо сильнее мечтает о том, чтобы женщина распорядилась им самим.

Я невольно улыбнулся.

Пожалуй, матери нужно знать о моих настоящих чувствах к Эгве как можно меньше. Если бы она получила возможность ознакомиться с сегодняшними размышлениями, то точно потребовала бы не только запретить клип, но и немедленно удалить Эгву из всех моих записных книжек. Возможно, вместе с самими книжками.

Хотя это не помогло бы. Номер певицы я помню. И её лицо. И тот невероятный голос, которым она задала тот самый вопрос. А ещё то, как она смеётся, когда считает что-нибудь действительно забавным. Как поворачивает голову, слушая собеседника. Как держится на расстоянии, которое сама считает удобным, не учитывая, насколько это расстояние может оказаться неудобным для мужчины рядом с ней.

Я представил её руку на своей груди и неожиданно почувствовал совершенно конкретное желание прижать эту ладонь сильнее к своему телу. Потом обнять Эгву, провести пальцами по волосам, коснуться губами шеи, заставить её повернуться ко мне.

Всё это было настолько легко представить, что пришлось напомнить себе: в действительности я никогда не делал ничего подобного. Эгва не позволяла таких прикосновений.

И я не собирался пользоваться её спокойствием, чтобы проверять границы без разрешения. Но хотеть это не мешало. Моя мужская физиология по-прежнему работала совершенно нормально.

Я отодвинул кресло от стола и встал. Несколько шагов по кабинету помогли вернуть мысли к служебным вопросам. На столе оставались три документа, которые следовало закончить сегодня, и я действительно намеревался их закончить.

На этот раз получилось. В первом требовалась подпись. Во втором я исправил два пункта и вернул на согласование. Третий пришлось перечитать целиком, потому что подготовленный вариант содержал ошибочную ссылку на прежнее распоряжение. Я позвонил составителю, выяснил источник ошибки, потребовал заменить приложение и только после этого вернулся к окончательной проверке.

К концу работы никаких незавершённых срочных вопросов не осталось. Я вызвал секретаря, передал подписанные бумаги и уточнил завтрашнее расписание. Он назвал несколько встреч, подтвердил готовность материалов и поинтересовался, не требуется ли перенести одно из совещаний.

— Нет. Всё оставьте.

— Хорошо, Ваше Высочество.

Он собрал документы, но возле двери остановился.

— Ещё что-нибудь надо сделать?

Я хотел ответить отрицательно, однако вспомнил об утреннем разговоре.

— Мой дядя прислал замечания?

— Да. Около часа назад.

— Много?

— Двадцать семь пунктов.

Я рассмеялся.

— Отлично. Передайте ребятам, что сегодня им повезло.

Секретарь, вероятно, решил, что я шучу. Впрочем, после предыдущей версии документа двадцать семь замечаний действительно можно считать умеренным результатом.

Когда дверь за секретарем закрылась, я некоторое время сидел, рассматривая освободившуюся поверхность стола.

Рабочий день закончился. Все важные решения были приняты, документы подписаны, сотрудники получили необходимые распоряжения. Я не допустил ни одной ошибки из-за собственных чувств, не использовал служебные возможности для получения сведений о частной жизни Эгвы и не предпринял ничего, что могло бы поставить под сомнение мою способность выполнять обязанности второго принца.

С этой стороны день прошёл вполне благополучно.

Чего нельзя было сказать об остальных результатах.

За несколько часов я успел выяснить о себе столько неприятного, сколько раньше не узнавал за месяцы. Оказалось, что мне недостаточно просто хотеть Эгву. Я хочу от неё исключительности, хотя она не просила такого же от меня. Хочу, чтобы она сама заявила на меня права, хотя всячески дорожу свободой. Готов рассматривать возможность собственного унижения ради одного её желания. Не собираюсь жениться, но отчаянно хотел бы услышать от неё предложение брака.

И всё это продолжает существовать одновременно.

Ни одно новое желание не отменяет предыдущего. Я по-прежнему хочу Эгву физически. Хочу проводить с ней время. Хочу, чтобы она сама звонила. Хочу знать, как она выглядит и пахнет утром, когда только проснулась, чем занимается в те часы, когда рядом нет журналистов, как разговаривает с людьми, которых давно знает. Хочу однажды услышать, что она скучала обо мне. Особенно последнее.

Я готов предложить ей огромное количество вещей, которые считаются желанными всеми женщинами этого мира. Статус, титул, если она в этом нуждается, деньги, возможности, свободу, верность. Даже брак, если дойти до самой неприятной части сегодняшних открытий.

Но ничто из этого не гарантирует, что она захочет меня.

Я прекрасно понимаю и другую неприятную вещь: возможно, Эгва вообще не способна оценить подобные предложения так, как оценивала бы их любая другая женщина, с которой мне доводилось иметь дело. Она может считать верность странным ограничением, официальный статус - ненужной формальностью, а моё желание проводить с ней все свое свободное время - пустым обстоятельством.

И тогда я могу продолжать ухаживать ещё год. Или два. И ничего не изменится.

Это было разумное предположение. Приходилось признать, что оно лучше всего объясняет наблюдаемые факты.

Я взял телефон. В нём по-прежнему не было сообщений от Эгвы. Не было и оснований ожидать, что они появятся. У неё имелись собственные дела, работа, люди, с которыми она общалась по необходимости. Я не принадлежал к числу тех, кому певица обязана сообщать о своём расписании.

Можно было позвонить. Пригласить на ужин, например, на завтра. Если у неё не найдётся времени, предложить другой день. Я уже множество раз делал это и прекрасно знал, как разговаривать с Эгвой, чтобы она не чувствовала необходимости опустить трубку.