Сохрани я хоть капельку здравого смысла, я бы подчинилась Клэру. Сопротивление лишь усугубляло мое и без того отчаянное положение. Но я не могла ничего с собой поделать. Меня охватило такое отвращение, как будто меня коснулась змея.

Мое сопротивление разъярило Клэра, и, размахнувшись, он ударил меня рукой по лицу.

Удар был не очень сильным, но у меня закружилась голова, из рассеченной губы потекла кровь. Вдруг Клэр вскрикнул и выругался. Он выпустил меня, и я бессильно упала ничком на кровать.

Клэр повернулся к Анне, сжавшейся от страха в комок. Увидев ее руку с поднятым для повторного удара гребнем Клэра, потиравшего ушибленную голову, я поняла, что случилось. Землистый оттенок, выступивший на лице Анны, подсказал мне, что она осознала, до какого преступления довела ее преданность. Она издала жалобный стон и уронила гребень.

Ее самопожертвование не прошло даром. Удар Анны не только освободил меня, но и, казалось, отрезвил Клэра. Он застыл без движения, как будто его охватил паралич. Затем он заговорил ледяным тоном:

— Убирайся. Если я увижу тебя утром в этом доме, я сломаю о тебя свой хлыст. Даю тебе время до завтрашнего утра убраться из деревни, — продолжил Клэр. — Если я увижу снова твое лицо, я обращусь с жалобой в полицию. Если ты не знаешь, какое наказание ждет слугу, поднявшего руку на хозяина, предлагаю спросить мистера Скотта, он, не сомневаюсь, притаился где-то здесь, в безопасном месте в прихожей.

Я поднялась на ноги, прижимая руку ко рту. Разбитые губы болели.

— Она пыталась помочь мне, — невнятно пробормотала я. — Умоляю вас, не наказывайте ее так строго.

Клэр отвернулся от Анны, и в тот же миг она бросилась к двери.

Клэр не глядел на меня. Меня ужаснуло, что он не смог заставить себя сделать это: мой вид был для него невыносим. Он попытался дважды что-то мне сказать, но голос его срывался, думаю, от кипевшей в нем ярости. Потом он, совершенно не качаясь, подошел к двери и закрыл ее за собой. Я услышала, как он повернул ключ в замке.

ГЛАВА 15

У кровати стоял кувшин с водой, и я подумала, уныло рассматривая его содержимое, сколько я смогу продержаться без пищи. Быть может, Клэр будет присылать еду. Хлеб с водой, черствый хлеб с водой были обычными предметами питания, насколько мне помнилось, для заключенных.

Наступило утро, угрюмое штормовое утро. По небу мчались, словно перепуганные животные, тучи. Я поздно уснула, вконец измученная случившимся, и встала очень поздно. Первым делом после пробуждения я побежала к двери и не очень удивилась, найдя ее все еще закрытой.

Моя распухшая, как нарыв, губа выглядела ужасно, но не очень беспокоила меня. Я подозревала, что боль усилится, если мне удастся что-нибудь получить на обед. Более всего болели кровоподтеки, которых я даже не заметила в пылу схватки: целая группа синяков была на плече и предплечье. На подбородке я заметила большой рубец Я рассматривала свои раны в зеркале с бесстрастным любопытством. У меня не было нужды обращаться к знатоку законов Джонатану или великому мистеру Блэкстоуну, чтобы понять, что последний поступок Клэра не меняет моего положения. Я не сомневалась, что, если даже покажу эти синяки судье, он всего лишь прочтет лекцию Клэру о необходимости проявлять доброту к ближним и более суровую лекцию его супруге о покорности мужу.

За неимением лучшего занятия, я уселась у окна со стаканом воды. Утро продолжалось, не принося ничего интересного, не считая того, что мой преданный забвению аппетит начал себя проявлять. У меня не было завтрака, а сейчас приближалось время ленча. Выпив еще глоток воды, я снова уселась у окна. Перед домом Уильямс выгуливал лошадь Клэра, и вскоре появился он сам.

Он постоял с минуту, оглядываясь по сторонам, и, не торопясь, натянул перчатки. Он был сама элегантность: в прекрасном новом пальто, при галстуке, на рубашке сверкал бриллиант.

Я отпрянула в сторону, когда он взглянул на мое окно, но, когда я осмелилась выглянуть снова, он уже скакал по дороге, удаляясь от дома.

Если бы я не видела его отъезда, то наверняка попыталась бы спрятаться, услышав звук ключа, поворачивавшегося в замке. Зная об отъезде Клэра, я интересовалась только одним — не очень тем, кто стоял в дверях, а тем, что он или она принесли. Я была голодна, как собака.

Дверь со скрипом открылась, и на пороге появилась миссис Эндрюс с красным от волнения лицом. Увидев меня, она зарыдала:

— Ох, миледи, ох, миледи…

Я очутилась в нелепом положении, утешая миссис Эндрюс в нанесенных мне побоях.

— Ну-ну, — сказала я с живостью, поглаживая ее по плечу. — Вы сослужите мне лучшую службу, если принесете немного еды. Если, конечно, его милость не приказал уморить меня голодом.

На лице миссис Эндрюс появилось чрезвычайно странное выражение, она даже забыла о рыданиях.

— Его милость не оставил никаких распоряжений относительно вас, миледи. Я узнала вчера вечером от Анны, что здесь случилось. Девушка была в таком состоянии, что я думала, ее хватит удар. Никогда я не видела…

— Да, да, — сказала я нетерпеливо. Меня беспокоила судьба Анны и все остальное, что с ней связано, но в данный момент мне не хотелось, чтобы миссис Эндрюс далее отвлекалась на Анну. — Его милость что-нибудь сказал вам?

— Ни слова, — ответила миссис Эндрюс. — Сегодня утром он сошел к завтраку в прекраснейшем настроении. Он рассказывал о своей поездке, много шутил. Мне показалось, он был уверен, что вы завтракаете у себя, как это часто бывает, и поэтому ничего не спрашивал о вас до конца завтрака. А потом он сказал, дайте-ка мне вспомнить точно, да, он сказал: «Ее милость сегодня заспалась, миссис Эндрюс. Проследите, чтобы ей приготовили сытный ленч, если она не завтракала. Передайте ей, я вернусь завтра или, самое позднее, послезавтра». Он ушел, напевая, миледи.

— Невероятно, — пробормотала я, забыв о своем положении и доверясь ей как женщина женщине. — Миссис Эндрюс, что, вы думаете, с ним происходит? Вы же знаете, что он здесь вытворял…

— Да, а я стою здесь, болтаю. Присядьте, миледи, и позвольте мне поухаживать за вами. Я скажу вам, в чем дело, — продолжала она, подводя меня к креслу. — Все от пьянства. К сожалению, я уже насмотрелась на такое. От этого несчастья страдает много женщин. Пьянство лишает человека разума, как написано в Священном писании, и нет справедливее слов, водка сведет с ума любого хорошего человека. Конечно, его милость не хотел этого. Он был таким хорошим мальчиком…

— Не сомневаюсь в этом. Но, к сожалению, это не относится к данному случаю. Что же мне делать?

К моему удивлению, старая миссис Эндрюс не смотрела мне в глаза.

— Миледи… если вы позволите…

— Говорите все, что вам заблагорассудится. Разве я когда-нибудь бранила вас за откровенность?

— Но это, это такая деликатная вещь, и не мне… Только потому, что у вас нет матери, и поэтому я смею…

— Бога ради, говорите, — сказала я, заинтригованная.

— Это, конечно, большое испытание для женщин, — промямлила миссис Эндрюс. Она была очень занята флаконом с притираниями и не смотрела мне в глаза. — В особенности для такой молодой и чувствительной леди. Но это крест, миледи, который мы, женщины, должны нести во искупление греха Евы, вы понимаете. Мужчина, даже если он хорошо воспитанный джентльмен, миледи, все равно в конце концов остается мужчиной, кем же ему еще быть, и женщине ничего не остается, как смириться с этим!

Она выпалила еще кучу слов, краснея от волнения и смущения. Возможно, я прыснула бы от смеха, не будь ее красноречие таким неподдельным и не содержи насмешки. По мнению миссис Эндрюс, Клэр запил потому, что я отвергла его. У нее были основания так думать: никому не было известно, что его посягательства той ночью в присутствии беспристрастного свидетеля были единственными за всю нашу супружескую жизнь.

— Благодарю вас, миссис Эндрюс, — сказала я, — обдумаю ваш добрый совет.

Спустившись в столовую к ленчу, я старалась не встречаться взглядом с Джонатаном после того, что случилось, и, к стыду своему, немного сердилась на него. С моей стороны, было нелогично обижаться на него за то, что он не пришел мне на помощь, когда любое вмешательство с его стороны только ухудшило бы мое положение, а также повлияло бы на его возможность помочь мне в будущем. И тем не менее, когда чувства подчинялись логике? Миссис Эндрюс успокоила притираниями мои ссадины и смягчила опухоль на губе компрессом из холодной воды. Я, однако, отказалась от ее предложения припудрить синяк на щеке рисовой пудрой.