Серенький суглинок, весёлые сосны, кудрявый подлесок. Если выскочит зверь, моргнуть не успеешь.

– Почему он такое творит? – с тревогой спросил Альберт Калужский.

– От злобы лютой. Если в крысокабане соки забродят, он сам себя не помнит и кидается на всё, что шевелится.

– Гормональная система нестабильна, – вздохнул доктор.

– Когда у него случается гон, крысокабан даже людей не боится. Может напасть и съесть.

– Но сначала огуляет, – скабрезно добавил Лузга и хрипло заржал.

Жестяным протяжным рёвом ему вторил мул, мотая головой и дёргая упряжь. За время похода они спелись.

– По коням, – скомандовал Щавель. – Ночевать под крышей будем. Всего ничего осталось до Барахманского лесничества.

Ночь. Чёрная, душная, злая. В избу набились мужики, режет глаза махорочный дым. Никому на месте не сидится, ёрзают, каждый хочет всунуть свою историю первым. Разговор о нападении крысокабанов на крестьян. После каждого рассказанного случая подымают тост. «За здорово жилось!», «За всё прекрасное!», ну, и «За рыбалку!», естественно.

Щавель знал: всё, что говорят мужики, – чистая правда. Сегодня привезли ещё одного потерпевшего. Живого. На искусанных губах корочкой застыла кровь. Глаза прячет.

– Шестьдесят восемь ран, – вышел из сарая, наспех обустроенного в смотровую, Альберт Калужский. – Шестьдесят девятая – порванная прямая кишка.

Как это случилось, никто из доставивших раненого не знал. Сам потерпевший говорить отказался. Но были и немые свидетели – наколка в виде петушиного перстня, синяя мушка над верхней губой. В Мордовии много зон, а в лесах много беглых.

Тринадцатый регион был населён специфическим контингентом.

– И его крысокабан? – спросил Жёлудь.

– Этому блатари устроили правилку.

Как бы то ни было, в домик Барахманского лесничего стянулись беспокойные мужички из-за речки – с Папулёво, Береговых Сыресей и Селищей. Мужики хоть и жили на степном берегу Алатыри, но в лес частенько наведывались по неотложным делам и были всерьёз озабочены разгулом матёрого вепря. Особенно беспокоились собиратели галлюциногенной чаги, у которых сезон оказался под угрозой срыва.

– Где же сам Барахманский лесник? – спросил Щавель у хозяйки, едва ватага подъехала ко двору.

– Ушёл к командиру Гомбожабу, – баба утёрла краем фартука набежавшую слезу. – Побрёл Когтям Смерти долг отдавать, родимый.

– И давно? – Уход лесничего мог ничего не значить, мало ли каких дел может найтись в Когтях Смерти, но если был призыв…

Наместник светлейшего князя в Проклятой Руси готовился к войне?

– Почитай, со Дня Победы. Весточку прислал, что задержится.

Это была мобилизация. Не тотальная (провести мобилизацию всех мужчин призывного возраста в проклятых землях не представлялось возможным), но скликать посвящённых командир Гомбожаб понапрасну не станет.

Будет война.

Светлейший князь не только наводил порядок на Святой Руси, но и готовился нанести удар по Орде с сопредельной территории. Если в ответку басурмане подвергнут её разорению, не жалко. Проклятая Русь с Большого Пиндеца была диким полем.

«Четверть века планомерно развивать буферное государство между двумя сильными неприятелями и превратить его из степи с очагами бандитизма в организованный ад грубой силы, да ещё собирать дань – поистине гениальный ход. Велик светлейший князь Лучезавр!» – подумал Щавель.

Гудёж в доме лесничего по случаю прибытия ватаги охотников принял новый оборот, когда через порог шагнули покрытые дорожной пылью мужички, а с ними витязь и его негр.

– Токмо двоих сыскали, – стал оправдываться перед обществом крестьянин с вечно виноватой рожей и большим слюнявым ртом. – Больше никто не соглашался защищать наши деревни за кормёжку полбой. Все хотели серебра и злата, – он печально развёл руками.

– Эх, ты, ни украсть, ни покараулить, – отвечало ему пьяное и довольное общество. – Опять мы за тебя всю работу сделали. Вон у нас пятеро ловцов! Они согласились помочь, когда мы предложили самогон и девок.

– Самогон и девок? – так и сел мужик. – Чего ж вы мне сразу не сказали, а только про кормёжку полбой? За самогон и девок я бы армию привёл.

– Тебя, дурака, грех не подкузьмить, – радовалось общество. – С нашими ресурсами куды воевать-то? Мы – вона где, а Когти Смерти нынче – вона где, как до Китая пёхом. Таперича есть семеро профессионалов, довольно. Одолеем зверя – будем жить.

Витязь прошёл к столу, снимая с плеча карабин. Он держался с непринуждённой уверенностью дворянина, с детства владеющего мечом. Ему уступили место. Сел напротив Щавеля, прислонил огнестрел к столешнице. Лицо у витязя было длинное, скуластое, обтянутое гладкой желтоватой кожей, глаза голубые. Русые волосы вились до плеч. Тёмные усики верёвочками, а борода не растёт.

– Хорь Калиныч Падший, дворянин, – объявился он и кивнул на стоящего за спиной негра, опирающегося на ружьё с двумя толстыми стволами. – Моего слугу можно называть Лютером.

– Щавель из Тихвина и сын мой Жёлудь, охотники, – представился боярин, но на Хоря это произвело мало впечатления. – Со мной двое вольных помогальников и лепила.

– Услуги врача не понадобятся, если будем охотиться по всем правилам, – со столичным высокомерием заявил Хорь. – А пока что буду рад отведать после долгого пути обещанной полбы. Мясо на обед мы добудем завтра.

Рисковать за еду мог подряжаться либо очень богатый, либо очень бедный человек. Дворянин из Великой Руси странствовал по диким землям ради собственного удовольствия. Помимо слуги (а Лютер был вольный негр, без ошейника) его сопровождал воз, набитый дорожными сундуками, сумками, чемоданами, футлярами, несессерами и биотуалетами.

Такой охотник с негром вдобавок к пятёрке ловцов был для претерпевших от зверя селян редкой удачей. Мужики к делу подошли с воодушевлением, а предложенные девки – с огоньком. Ночевать витязь с оруженосцем отправились в отдельную избу. Ватага осталась в домике лесничего. Встали и собрались затемно. Щавель с Лузгой сидели напротив друг друга, перед ними на столе лежала ветошь, протирки, маслёнка. Чистили оружие, Щавель – АПС, Лузга – обрез и двуствольный пистоль, по калибру и габаритам такой же обрез, только кремнёвый. Жёлудь на залавке перебирал стрелы. Смочив пальцы, разглаживал оперение, брусочком подправлял наконечники. Размотал, осмотрел тетиву. Свернул, убрал в колчанный кармашек. Проверил запасную тетиву. Обе хорошие, из драконового волоса. Парень сплёл их во время сидения в Дмитрове, благо, катушку дакроновой нити выдали по накладной в арсенале Великого Новгорода вместе с прочим припасом.

Лузга шибко шуровал шомполом. Отмерил пороху в каждый ствол, приткнул пыжом. Засыпал в стволы пистоля картечи, забил паклею. Пистоль с пороховницей двинул в сторону Чёрного, который лежал на печи, свесив морду.

– С этим пойдёшь. А то отвёрткой твоей много не навоюешь.

Жена Барахманского лесничего снабдила их дымарём. Оружейный мастер нашёл в кладовке два пыльных мерзавчика из-под городской водки, засыпал из хозяйской банки, держась подальше от открытого огня. Крупные зёрна чёрного пороха звенели о стекло в полутьме. Вставил в пробки по короткому куску запального шнура.

– Возьми, пошумишь, – вручил он гранату Сириусу. – Может, зверя придётся выкуривать откуда-нибудь. Может, встрянем в нехорошее. Не люблю оставаться в чистом поле с голыми булками.

– Не нагнетай, – сказал Щавель. – Крысокабан пуглив, потому что в основе своей он травоядное. Самки и детёныши довольствуются растительной пищей, падалью да случайной живностью вроде птичьих гнёзд, зайчат и оставленных младенцев. Только самцы начинают охотиться. Обычно они подстерегают добычу у водопоя, но могут выскочить из подлеска. Крысокабан – хороший бегун на короткую дистанцию. Он это знает и далеко от укрытия не отходит. Всегда старается заныкаться, по крысиной своей натуре. По кабаньей натуре он скрытен, и при появлении человека старается уйти.