– Хаммер, – подсказало что-то внутри головы, и Ахметзянов кивнул в знак согласия – пусть будет хаммер, ему-то какая разница.

– Постоянный полный привод, – снова подсказало что-то. – Хаммер-два, чёрный, движок бензиновый, инжектор, шесть литров, триста двадцать лошадей, коробка-автомат, левое крыло битое, растаможен.

– Не надо, – прошептал Ахметзянов.

– Всего пятьдесят четыре тысячи девятьсот девяносто девять долларов, – настойчиво подсказало что-то внутри головы.

– Не надо, – снова попросил Ахметзянов. – Мне это не нужно.

Голос умолк. Не надо – значит не надо.

Когда из-за поворота вынырнул действительно чёрный Hummer H2 (бензиновый движок, шесть литров, триста двадцать лошадей, растаможен), тело отреагировало без участия человека. Из вскинутого ствола стегнуло пламя, хаммер (6 л, 320 л/с, растаможен) нелепо завернул мордой в снежный борт кювета, осыпав капот крошкой лобового стекла. Почти без паузы открылась правая дверь и на дорогу выпрыгнула невысокая крепкая женщина в голубом пальто, нарядная, но пожилая.

– Ты что же, сука, делаешь? – заголосила она, ковыляя по снежной целине к Ахмету. – Ружьё купил, думаешь, творишь чего хочешь? Ты соображаешь, на кого руку поднял, скотина?

Баба была не дура, она вполне нормально свихнулась, причём ещё до всего этого – задолго, вскоре после свадьбы, но перед родами, когда поняла, что залетела и теперь вполне обоснованно садится мужу на шею. Сила так и била из неё. Баба пёрла, как асфальтовый каток, она была смертельно опасна, и у безоружного человека шансов против неё не было.

Ахметзянов навёл на неё сетку прицела, стремительно подвёл ружьё срезами стволов к бровям, почти коснувшись набегающей сквалыжницы, и спустил курок. Бабе снесло полбашки, картечь сорвала платок, крышку черепной коробки, в воздух взлетели седые волосы.

«Совершенно нет мозгов», – удивился Ахметзянов и, когда понял, что способен удивляться, удивился ещё больше.

Робо-человек обошёл хаммер (H2, чёрный, левое крыло битое, лобовухи нет, 54999 долларов), дёрнул ручку с водительской стороны, позволив вывалиться телу. Со стрелковым удовлетворением отметил, что от башки остались одни челюсти. С мародёрским удовлетворением отметил, что челюсти золотые, немедленно выдрал оба моста, но так и не нашёл, куда их пристроить на своё новое ладное тело – в нём совершенно не предусмотрели карманов – и пока отложил на капот. Содрал с трупа почти чистый малиновый пиджак. Стащил с запястья «Омегу», с шеи «Кардинал».

– Ёбуржцы понтовые, понаехали тут, – с деревенским удовлетворением пробормотал он, – а мы не пальцем деланные! Ага, вот и подгон, – Ахметзянов ухмыльнулся, заметив на заднем сиденье мешок. – Ладно, старый, щас я тебя загрею.

Теперь он чётко знал, что нужно делать и куда идти.

– Салям, Шамиль-абый! – Ахметзянов вошёл на веранду и, повинуясь безмолвному знаку, вежливо присел рядышком с потягивающим чай стариком.

– Как ты изменилс, улым, – Шамиль даже не открыл глаза, только шумно прихлёбывал из чашки. – Мъасск санчасть лежал, да?

– Да, – выдавил Ахмет внезапно севшим голосом. – Как узнал?

– Сам как думшь?

– Ну, это… Вроде как заметил кардинальные перемены во внешности, да?

– Что такой внешнсть?

– Ну, как его… – забуксовал Ахметзянов. – Типа облик человеческий.

– Не, облик это вроде как Умэ, а человеческий – это твой моральный облик, только он теперь не человеческий.

Ахмета прошиб масляной пот.

– Как не человеческий?…

– Он теперь у тебя робо-человеческий. Ты попал в Мъасск санчасть, и фашист сделал из тебя робоцып. Утратил ты свой человеческий облик, улым, – беззлобно сообщил старик. – Потерял, когда линию электропередач снёс на металлолом. К нам в село Чубайс хотел электричеств привести, линию поставил, а ты её свалил. Нет теперь электричеств, савсем нет. Не тилявыср, ни дом-два, ни футурам. Говорят, нескоро теперь будт.

Ахмет замер. Запылали щёки и лоб. Из единственного глаза, в котором светилось красным лазерным светом что-то человеческое, выкатилась слеза.

– Ой и крыса же я! – с размаху треснул себя кулаком по лбу. – Какой же я гад! Правильно баба говорила. А я её картечью в упор… Сука я, в натуре, крыса последняя! Шамиль-абый, я… Вот мосты золотые принёс, лопатник, рыжьё ещё и котлы «Омегу». Я… мы тебе генератор купим и соляры бак. А электричество потом наладим, никуда Чубайс не денется.

Шамиль незаметно сходил на ту сторону, и робо-человеку сразу полегчало.

– Улым, денг есть – тилявыср не надо, айда в «Ашан» арак ашать, земля валяц.

– Может, сначала того, по пивку? – не совсем уверенно предложил Ахметзянов, уже по ходу базара начиная понимать, что порет косяка.

– Айда, улым, – терпеливо повторил старик.

«Приснится же всякая ерунда, – хан Беркем сел на диване. Комнатка отдыха за кабинетом выглядела скромно для президентского дворца. – Давно не видел такого заковыристого бреда».

Он тяжело поднялся, сунул ноги в туфли, дотянулся до френча на кресле, вытащил пачку папирос и коробок, закурил. Бесконечные совещания последних дней превратились в совершенно немыслимый головняк, и президенту Северной Центральной Азии предстояло в ближайшее время проводить их всё больше и больше, пока проблема со смутой и перерывом строительства железной дороги в Великой Руси не разрулится. Накопившаяся усталость уже давала себя знать в сновидениях.

Но сейчас было чувство, будто что-то произошло. Нечто, имеющее кардинальное, основоопределяющее значение, и губительное.

– Как ты изменилс, улым, – негромко повторил хан Беркем, подавился дымом и закашлялся.

в которой страшный кабан притесняет селян, а селяне нанимают для защиты странствующих воинов за кормёжку полбой

– Господи, Боже наш, Отец Небесный! – вырвалось у Альберта Калужского.

Доктор отступил от растерзанных останков, разбросанных по окровавленной поляне, истово очерчивая возле груди святой обережный круг.

– В чьём разумении… Кому под силу сотворить такое? – практикующий целитель не пугался человеческих внутренностей, но имел особенность принимать обстоятельства близко к сердцу.

Ватага спешилась и, поручив коней Лузге, бродила среди растащенных вдоль дороги объедков. Зрелище было зело чудное даже для видавших виды охотников.

– Многие животные разрывают трупы во время еды, – явил школьные познания Жёлудь.

– Я тоже разрываю, – услышал его оружейный мастер. – Ты мне только дай жареную курицу, проведу тебе мастер-класс.

– Это крысокабан насвинячил, – молвил Щавель, и все взгляды обратились на него. – Ему всё в пищу годится. Он даже мослы грызёт, чтобы добраться до костного мозга, оттого крысокабана и в неурожайный год ничем не выморишь.

Старый лучник присел, приложил пальцы к следу.

– Крупный.

Поднялся, двинулся короткими зигзагами, всматриваясь под ноги. Опустился на корточки, потыкал дланью в траву, понюхал, лизнул.

– Свежий, – заключил он. – Мускусом разит. Матёрый самец похозяйничал. У него сейчас гон.

– Весной же период гона? – с хмурым недоверием спросил Чёрный.

– У нормальных зверей весной, а у мутантов в любой момент может начаться.

– Думал, крысокабаны только трупы жрут. Оказывается, они ещё и на людей охотятся?

– Мелкие нет, а так-то все на людей охотятся, – отрешённо сказал старый лучник.

– У меня была куртка, в которой владельца крысокабан погрыз, – не удержался Жёлудь, осторожно поддевая носком сапога оторванный от хребтины рёберный пласт с волочащимися огрызками мускульной ткани.

– Кстати, где она? – спросил отец.

– Подарил, когда ходил в увольнение.

– Отняли?

– По доброй воле отдал.

Щавель не стал уточнять.

От Ужовки, найдя в канаве Активию с сыном, они свернули на ближайшей развилке к северу, доехали до старого тележника и по нему двинулись направо. На карте был отмечен длинный лесной массив. Он тянулся на восток, расположившись в широкой низине, куда стекали вешние воды. «Восемьдесят вёрст через лес тут или двести с лишком, если идти по большой дороге через Ромоданово», – старый лучник ещё раз сверился с проложенным маршрутом. На самом деле ему хотелось не столько срезать путь, сколько без крайней надобности не выходить в степь, где могут издалека заметить, догнать и подстрелить. Командир счёл встречу с женой агронома дурным знаком и без колебаний нырнул в чащобу. Но чем дальше углублялись в Проклятую Русь, тем дурнее делались знаки.