– Не отпустят, – заныл парень, которому страсть как хотелось слинять из-под присмотра личного состава в поисках свежих впечатлений.

– Забей! Кто работал и трудился, тот давно доской накрылся, а кто на службу болт ложил, тот до пенсии дожил, – народная мудрость придавила Михана, и он не нашёлся, чем возразить. – Я договорюсь. Чё менжуешься? Не выцепим у твоего десятника пару часов до отбоя?

Чуя доброе отношение поселян, омоновцы в увольнение не торопились, поэтому оружейный мастер легко столковался с непосредственным начальством Михана.

Скворец легкомысленно разрешил:

– Погуляй со своими напоследок. Теперь ты их долго не увидишь.

Подкрепляя его слова, Лузга прищурился, зыркнул по сторонам, цыкнул слюной под ноги.

– Айда, закатишь отвальную. Я в Белорецк, ты – в дружину, когда ещё встретимся? Прикинься только чем-нибудь гражданским, чтобы не отсвечивать. Это место без фраеров.

Лузга ошибался. Посёлок имени Степана Разина был не без фраеров. По соседству с блатными жили простые мужики с семьями. Они составляли 95 % населения. Посёлок привечал беглых рабов, оступившихся пролетариев и крестьян, всех угнетённых, кто не желал становиться злодеями, но предпочитал держаться поближе к разбойникам, нежели к кровавой подлости официального Закона. Воры почти не трогали нижнее звено своей иерархической пирамиды – ведь кому-то надо работать и периодически становиться поживой. Мужики знали и вполглаза дремали в своих избах с наступлением темноты. Пахнет наволочка сеном, дочка спит, свеча горит, ужас на лице. С беспокойством прислушивались, как по окну скребутся ветки. Мыши ли? Ночной гость ли? Да, но не к нам. Тихо тать пришёл к соседям. Со свиданьицем! Дверь откроет в щёлку, клюв лоха тихонько щёлкнет. Не вставал хозяин дома, был бы жив. На пороге ляжет, но никто не скажет, ибо знают, что наточены ножи.

Покойно было в посёлке имени Степана Разина, но тревожно.

– А ты что не с ними? – поинтересовался Скворец у Жёлудя.

– Батя велел не отлучаться, – с тоской ответил парень. – Нам здесь не вэлкам.

Из подвернувшегося под руку бульварного чтива парень нахватался собачьих слов, Скворец только головой качнул.

– Оружейник-то ваш пошёл?

– Лузга не спросясь отчалил.

Скворец с тревогой посмотрел на ворота, за которыми скрылся Михан.

в которой чад кутежа сгустился в яме блатного дна, а урки выясняют, кто крикливей всех

Очутившись на воле, Михан выудил красный греческий платок, бережно расправил, встряхнул, повязал на голову. Он чувствовал себя как в первый день в Новгороде. Дуновение чего-то неизведанного, разлитого в воздухе посёлка, коснулось души, и молодец потянулся к нему, как теля к матке.

Широкая главная улица, от которой шарахались неказистые заборы, вела к непросыхающей слякотной площадке. Главный кабак, сто раз отстроенный на пепелище, распугал окрестные дома. Крестьяне чурались ставить избы рядом с источником огненной угрозы, да и делаться первой жертвой пьяных разбойников желающих было мало. Таким образом, место, куда, словно помои в гигантскую воронку, стекалась вся грязь разбойничьего гнезда, само собой расчистилось и превратилось в главную площадь. В размешанном лаптями суглинке там и сям виднелись пятна блевотины, выбитые зубы, шматы и огрызки, кровь и мочевые лужи. Под стеной и на подходе валялись недвижные тела. Упитые ли, убитые? – Михан не осмелился разведать и постарался их не замечать. Он обратил всё внимание на шалман, гудящий как улей. Трактир «Яма», с выдумкой замастряченный под допиндецовую почтовую станцию, содержал в себе три зала – «Почта», «Телеграф», «Сберкасса».

– Тут по мастям сидят, – издалека по вывеске просёк расклады Лузга. – Знаю ихнюю разблюдовку. У дверей всякие черти тусуются, дальше урки гужбанят и правильные мужики, а в «Сберкассе» главные воры.

– А нам куда? – стушевался Михан.

Лузга злорадно оскалился.

– Сам определись, где тебе сидеть, а то живо найдутся указчики и на дальняк определят. Кто ты по масти, вор, мужик или чёрт?

Михан наморщил лоб.

– Я дружинник, – уверенно идентифицировался он.

– Заплыла красная масть на чёрный расклад, – Лузга подмигнул особенно зловеще. – Ладно, держись меня, болтай поменьше и всё будет ништяк. Эх, ты, лох-несское чудовище…

Переступая через отгулявших, прислушиваясь к звону гитары и крикам блатных, они подошли к порогу, и Лузга толкнул дверь.

В «Яме» шёл совершенно дикий кутёж. Великолукские воры пропивали награбленное.

В зале «Почта» вдоль стен тянулись длинные конторки, только вместо чернильниц на них громоздились стопари для сучка и круханы под чифир и брагу. В середине размещались стоячие столики, чтобы голытьба парковалась теснее, да не задерживалась. Столы со скамьями и табуретами располагались в следующем, самом крупном зале, чьё название с графским титулом как бы намекало основательно закусить и выпить, да не шмурдяка, а чего поприличней.

Дальний зал был сокрыт зелёной шторой, разукрашенной намалёванными через трафарет кругами с ёлочкой, фамильным гербом графьёв Грефов, обещающим авторитетным людям грев. Что происходило за плотной занавесью, было тайной. В «Сберкассе» заседали солидные жулики и воры, а фраерам туда хода не было, разве что зайти на минуту, занести лавэ на общак.

«Телеграф» был забит под завязку, там куролесили жиганы. Михан едва заглянул, и определяться сразу расхотелось. Лузга даже не пытался, знал своё место. Протолкались к раздаче на «Почте», переполненной едва ли меньше, но зато босотой не с такими волчьими мордами. Михан взял бутылёк очищенного углём самогона, Лузга зацепил пару кружек пиваса, чтобы полировать, да потянулся к столу в центре зала, от которого отвалила компашка, оставив одинокого тощего оборванца скучать за пустым стопарём.

– Здорово, земляк, не помешаем?

Оборванец вскинул на Лузгу блестящие глаза туберкулёзника. Он был нестарый, только казался старым из-за обвисшей, убитой въевшимся загаром кожи на лице да сутулых плеч. Он был когда-то жгучим брюнетом, но теперь волосы тронул иней. Только глаза антрацитовым блеском выражали горячую жажду жизни.

– Здорово, бродяга!

Лузга забуксовал и припух.

– Чёрный? Ты какими путями здесь?

– А тебя как занесло? – немедленно вопросом на вопрос ответил Чёрный.

– Шкандыбаю… как это самое…

– Членистоногое?

– Сам ты стоногое.

Лузга поставил на стол круханы, дал Михану знак причаливать.

– Кто это с тобой?

– Знакомьтесь, – нехотя сказал Лузга, – Миханом кличут. Он сегодня проставляется. А это Сириус, погоняло Чёрный.

– Отец астрономом был, – сразу пояснил Сириус, предупреждая вопрос деревенского лося. – Зови как погоняют.

– Понял. Меня самого Медведем назвали, так что лучше Михан.

– Похавать чё-нибудь сообрази, Михан, – бродяга привык гонять шнырей, но по обстановке; признаки интересной криминальной биографии наложили затейливую печать поверх выраженной интеллигентной внешности и привитых с детства хороших манер. – Надо на кишку кинуть, а то последнюю крысу вчера доел.

Молодец просёк, что им надо перетереть без его ушей, и умёлся к стойке, за которой раздатчик принимал заказы.

Он не заметил, как его внимательно изучают злые глаза.

Ветер рвал плащи с генералов и уносил в скупку. Барыги давали за них треть от меньшего и сами сбывали за полцены. Франты щеголяли в генеральских плащах со споротыми нашивками, а генералы… Генералы себе другие пошьют, у них денег много. Ветер не думал о поруганной генеральской чести, о расстроенных генеральшах и бедных генеральчатах, вынужденных по его лихой удаче влачить полуроскошный образ жизни, но глобальный шухер, всколыхнувший Великий Муром, аресты и повальный шмон вынудили бежать из столицы. Ветер притырился в посёлке имени Степана Разина и решил затихариться до зимних холодов. Пересидеть с братвой, выбираясь пощипать барыг к Великому тракту, и вернуться в город, когда всё уляжется.