Анна Ивановна тихонько вздохнула, села и подвинула ближе чашку. Я налила чай, который специально для нее купила – ее любимый, с сосновыми почками и розмарином.

До выхода из дома оставалось еще полчаса. Надкусив тающее во рту печенье, подобрала крошку, скатившуюся по губам, и чуть не замычала от удовольствия. Никогда у меня не получается такой нежный бисквит, сколько бы не пыталась повторить. Кладу всё до грамма по рецепту, получается вкусно, но… всё равно не то.

– Как Сергей Александрович?

Я внимательно посмотрела на свекровь. Костин отец пару недель назад переболел простудой и до сих пор сильно кашлял.

– Получше. Ворчит, что я его донимаю с сиропами и растираниями. Медвежий жир вот посоветовали…

Я кивнула и решила больше не ждать. Сколько ни оттягивай, а обсудить эту тему надо. Костины родители всегда ко мне хорошо относились, и утаивать от них я ничего не собиралась.

– Анна Ивановна… Костя квартиру полностью на меня переписал. И счет хочет открыть для Ани.

Я всё-таки не выдержала и опустила глаза, рассматривая ажурную салфетку на столе. Сказал им об этом Костя или нет, я не знала. В кухне было тихо, только время от времени доносился голосок Ани, отвечающий на вопросы. Шел урок английского.

Анна Ивановна вздохнула, отодвинула чашку и, чуть наклонившись, накрыла мою руку своей ладонью.

– Хоть что-то, Машенька… Может, мы с отцом и не зря воспитывали… объясняли.

Ее ладонь была теплой, сухой. Она еще раз тихонько пожала мне пальцы, и в этом простом жесте было столько силы и любви, что у меня к горлу подкатил ком. Я оказалась не готова. Боялась осуждения или вопросов, а получила понимание и поддержку.

– Значит, совесть у него всё-таки есть, - в ее голосе не было гордости, только усталость.

Я вскинула глаза. Совесть… Лицо у свекрови было спокойно, взгляд стал мягче. Она ничего не знает. Я слегка улыбнулась. Кивнула. Пусть так. Я тоже ничего не скажу. Иначе ее сердце будет окончательно разбито.

– Сережа обрадуется, - ее губы слегка раздвинулись в улыбке. – А Анечке Костя сказал?

Я покачала головой.

– Не знаю… Не думаю. Они почти не общаются. Не из-за меня, - поймала я ее взгляд. – Костя ее как будто боится…

– И правильно боится. Десять лет – возраст нежный. Всё понимает уже. И простить не может. Еще и ни школы, ни балета теперь… Ох, и когда всё наладится.

Последнюю фразу она произнесла с болью в голосе. Опустила голову, помешивая ложечкой остывший чай. Я не нашлась, что ответить. Мне и самой хотелось, чтобы как-то всё улеглось, чтобы выбрались мы из темного, страшного леса, куда завел нас Костя, и оказались на широкой дороге. Только у него путь в одну сторону, а у меня в другую.

– Ну ладно, не будем… Тебе еще работать. Беги. А мы с Анечкой тут похозяйничаем.

– Спасибо, Анна Ивановна, - сказала я, приобняв ее за плечики.

Она подняла голову, и по глазам я поняла: мое «спасибо» она расценила верно. Кивнула с грустной улыбкой, провожая меня взглядом.

Сообщение от Максима Леонидовича я увидела, когда зашла в метро. Открыла, уверенная, что он хочет предупредить об отмене занятия. Наверное, Артем заболел. Прочитала, нахмурилась, пытаясь припомнить, что из моих рекомендаций могло вызвать какие-то сложности.

Убрав телефон, вцепилась покрепче в поручень. Утро, все спешат, кто-то бежит по ступенькам, выгадывая полминутки, не нарочно толкает, зацепив плечом или рюкзаком. Так можно и равновесие потерять. Навстречу плыли блестящие цилиндры фонарей, поглядывали строго вытянутые морды камер.

Я снова вытащила телефон и еще раз перечитала сообщение. Внутри легким дымком заклубилось непонятное ощущение. Определения ему я подобрать сразу не смогла. Это чувство распадалось на несколько составляющих. Словно пазл.

Раздражение. Что можно не разобрать в достаточно простых упражнениях?

Неприязнь. Пусть дылда, с которой он был в магазине, поможет.

Сдержанная радость. Он хочет увидеться. Я слегка улыбнулась.

И сразу же вылила на себя ушат холодной воды. Сжала губы и нахмурилась: папин девушка видела? Видела. Еще вопросы есть? Нет, вопросов больше не было.

Максик (тут я ехидно поджала губки) нанял меня к своему сыну, он хорошо платит и желает знать, что за методики я использую. На место дамы сердца он тоже отобрал кандидатуру – высокую, молодую, красивую. В шубе.

Максима Леонидовича окружают только лучшие кадры, - желчно подумала я, входя в вагон. Прислонившись в уголке, вынула телефон и, покачиваясь, принялась набирать текст.

«Можем обсудить это после занятия во вторник. Или по телефону».

Палец дернулся поставить скобку, чтобы смягчить официоз, но я поставила точку. Мстительно и даже злобно. Чем уж так не угодил мне Максим Леонидович, старалась не думать. Иначе накатит зависть к длинноногой, высоченной девице, которая висла на нем в магазине.

Горячий капучино

Маша

«Пожалуйста. Хотелось бы сегодня и без Тёмы. Тет-а-тет».

Ох ты, Боже мой, какие слова-то мы знаем, - забрюзжала внутри меня язва. А я думала, раз летчик, там сплошные глиссады в голове. Причем по прямой.

Додумать гадости не успела, тихо зашипев от боли. По ногам проехалось колесо сумки, которую тащила за собой невнятная тетка, пробираясь к выходу. Шла напролом, с плоскими глазами, привыкшая ежедневно следовать своему маршруту. От таких и слов извинений не дождешься. Большой палец на правой ноге жалобно заныл, а на бежевых ботинках остался грязный след.

Осторожно заглянула в экран телефона. Сообщение невежливо болталось не отвеченным. Прикинула по времени, где-то к двенадцати я буду свободна. Вот если надо ему, пусть приезжает в спальный район сам. Скорее всего, не согласится. Господин Вешняков, наверняка думает, что это я приеду туда, куда ему удобно.

«Метро Проспект Просвещения. 12.15» - настрочила я и, не дожидаясь ответа, убрала телефон. Пора было выходить.

***

Часы показывали 12.15, когда я подошла к вестибюлю и остановилась у ступенек. Если бы Вешняков уже был здесь, его огромную фигуру я бы увидела еще издалека. Так, жду ровно две минуты и ухожу. Я отошла к блестящим перилам, чтобы никому не мешать, и замерла, сунув руки в карманы.

По сторонам не смотрела – еще не хватало тянуть шею в надежде, что Максим Леонидович снизошел до хождения в народ. Через некоторое время, взглянула на часы снова. Что ж, я даже на минуту больше прождала. Извините, господин Вешняков, но я не могу стоять здесь до весны.

Достав из кармана карточку, шагнула на первую ступеньку.

– Мария! – прорвалось сквозь грохот трамваев сзади.

Я обернулась. Возвышаясь над толпой, он почти бежал. Лавировал, будто огромный ледокол, спотыкаясь о людей, как о тяжелые льдины. Внутри у меня ёкнуло – то ли от досады, что он всё-таки пришел, то ли от чего-то другого, что я признавать не хотела.

– Извините, я немного опоздал! – выдохнул облачко пара Вешняков и улыбнулся.

Улыбнулся так смущено, что я невольно улыбнулась в ответ. Правда, сразу подобралась, и как училка-сухарь проскрипела:

– Я уже собиралась уходить. Какие у вас вопросы возникли?

Еще и на часы посмотрела, намекая, что очень спешу.

Максим посмотрел по сторонам, развел здоровенные руки-лопаты, потом сунул их в карманы пальто и набрал в грудь воздуха.

– Э-э-э… Знаете… Здесь…

Он обернулся, провожая взглядом несущиеся по проспекту автомобили, бегущих через перекресток людей, звенящие трамваи, и выдал:

– Здесь как-то не очень удобно. Холодно. И шумно. Может, зайдем куда? Вон там, кажется, кофейня. Выпьем чего-нибудь горячего… Я вас приглашаю.

Последнюю фразу он произнес так, будто предлагал не кофе выпить, а прыгнуть с парашютом. Я пожала плечами: вроде бы, надо и дальше изображать занятость, но и спрятаться от пронизывающего ветра хотелось. Сдержанно кивнула, успев заметить, как в серых мужских глазах промелькнула неприкрытая радость. Следом она перескочила и на меня, будто искорки бенгальских огней зажгли огоньки по соседству.