Теплилась надежда, что Илона в органы не сообщила, и вся эта шумиха через день перебродит и затихнет. Мало ли что болтает обиженная, брошенная баба.

Взвизгнул шинами проезжающий мимо автомобиль, моргнул стоп-сигналами и погнал к выходу. Я проводил его взглядом и уперся глазами в серую бетонную стену. Не отрываясь, изучал балки с бело-красными указателями. Если прямо сейчас нажать до упора педаль газа, этого расстояния вполне хватит, чтобы впечататься в стену. И все проблемы исчезнут.

Без маски

Маша

– Может, вы здесь поживете?

Убирая в чехол тонометр, я с сочувствием посмотрела на свекровь. Вся эта шумиха вокруг Кости их просто убила. Уже второй день под окнами Анны Ивановны дежурят какие-то личности с телефонами. С чего-то они решили, что Костя прячется у родителей. Приходили и ко мне, но я ничего не комментировала и в разговоры не вступала.

– Что же она творит, Машенька, - заплакала свекровь.

Стыдом обожгло щеки, я отвернулась, пряча тонометр в ящик.

– Я понимаю, виноват. Но ему с этим и так всю жизнь жить. Анечке в глаза смотреть. Зачем она так?

Анна Ивановна обхватила ладошками голову, затряслась в беззвучном плаче. Я стояла рядом, не зная, как утешить.

– Я же говорил, что рано или поздно правда выйдет наружу. Если закрутится, по совокупности получит года три поселения. Это если повезет с адвокатом. Или реальный срок, если не повезет, - цинично заметил Петя, когда я в панике позвонила ему.

Не знаю, что мною двигало. То ли жалость к Косте, то ли ощущение несправедливости, которую вершит Илона, сама же заварившая эту кашу.

– Что, хочешь меня попросить его защищать? Или найти адвоката? – голос стал жестче.

– Нет, Петя… Нет, - тихо сказала я. – Но у тебя же есть доступ к человеку, который делал экспертизу.

– Он уже в курсе, - буркнул Петя. – И подстраховался. Мне тоже его подставлять резона нет. Так что, выкрутится скорее всего твой…

Распрощались мы сухо. Будто черная кошка пробежала.

Я не находила себе места. В висках билась одна мысль: никогда. Я никогда этого не хотела. Это была правда. Даже в самые черные дни, когда ненависть душила горло, а предательство Кости и Илоны кислотой выжигало душу, я не представляла его за решеткой.

С тревогой смотрела на Аню.

– Маш, надо с ней поговорить, - сразу сказал Максим, когда всё завертелось. – Ей всё равно кто-нибудь расскажет. Это еще хуже, поверь.

– И что теперь будет? – спросила Аня, напряженно глядя в сторону.

– Возможно, суд. Возможно, папе придется некоторое время быть не на свободе. Может быть, заплатить штраф. Но я хочу, чтобы ты знала одно: ты не виновата в том, что он делал. Он взрослый человек, и это только его ответственность. Даже если кто-то что-то скажет, не слушай. Взрослые люди сами отвечают за свои ошибки.

Аня кивнула и ушла к себе. Я не знаю, как учителям удалось сделать возможное и невозможное, но в школе никто Аню не тронул. Не было злых слов, косых взглядов, а уже через неделю грянул другой скандал, и все, кто жил новостями из сети, косяком рванули на новую приманку.

Жизнь потекла дальше. Занятия, пациенты, работа. Вечерами успевали обменяться с Максимом взглядом, улыбкой, тихим пожатием руки. Никуда не спешили, словно тот единственный поцелуй показал, что времени впереди много.

Четыре раза в неделю я ездила к Эльвире. Поначалу ее безупречная, похожая на дизайнерский шоу-рум квартира, меня пугала. Здесь даже подушки на диване лежали под особым, выверенным углом. О том, что в доме есть особенный ребенок, не напоминало ровным счетом ничего.

Мила оказалась совсем не похожей на мать. Белокурая, с синими пронзительными глазами, очень тоненькая, как эльф из волшебной сказки. «Боже мой, какая красавица, - подумала я, завороженная модельной внешностью девочки. – И как несправедливо, что она оказалась заперта внутри своего мира».

Я пробовала разные методики, отмечая каждый раз в таблице реакцию Милы. Следила за ней, записывая хотя бы малейшие проявления внимания, пусть это было просто взмах ресниц или поворот головы. Я искала подход и верила, что найду.

Это случилось утром воскресенья, когда я закончила заниматься с Милой и складывала пособия в контейнер.

– Как дела? – остановилась в проеме дверей Эльвира.

Я объяснила, заостряя внимание на мелочах. Путь предстоял длинный, но уже то, что Мила меня слушала, было добрым знаком.

– Получается, снова мимо. KPI нулевой , - лицо Эльвиры превратилось в маску.

Я покачала головой, понимая, что она имеет в виду.

– Эльвира, ты привыкла к целевым показателям, цифрам и отчетам. Это так не работает.

Как можно доступнее, я попыталась рассказать, что происходит. Того, что Эльвира откажется от моих услуг, не боялась. Мне искренне хотелось помочь им обеим. Потом пошла в прихожую, и вот тогда Эльвира тихо попросила:

– Маша… Останься. Выпей чаю. Пожалуйста…

Я внимательно посмотрела в лицо и, что-то поняв про нее, кивнула.

– В пятницу я увольняла человека, - неожиданно сказала Эльвира, сжимая в ладонях чашку. Она сидела в свободном льняном костюме, поставив одну ногу на кресло. Без макияжа. И в безжалостном освещении я впервые заметила тонкую сеть морщинок у глаз и глубокий залом меж бровей.

– Так вот. Увольняла за дело. Парень-разгильдяй, честно говоря. Наделал массу ошибок. Очень серьезных. Пришлось быть беспощадной.

Она сделала глоток и поставила чашку на стол.

– И вот всё время, пока я с ним говорила, у меня перед глазами стояло лицо Милы. И я думала: вот этот парень, конечно, расстроится. Но он пойдет к друзьям или к девушке, выпьет пива, пожалуется, обложит меня, стерву, матом, а чуть позже найдет новую работу. А моя девочка… Куда она пойдет? Кому пожалуется?

От сдержанности и цинизма «железной леди» не осталось и следа.

– Я тащу на себе воз. Контракты на десятки миллионов, советы директоров, бьюсь за цифры, прячусь в технологиях, потому что надеюсь, что они когда-то смогут проникнуть в мозг таких как Мила и открыть мне дорогу к ней.

А потом прихожу домой и не могу даже застегнуть пуговицу на ее пижаме. Потому что пижама «не та» и это для нее конец света. И я чувствую себя полнейшей неудачницей. На работе я всё контролирую, а здесь я абсолютно беспомощна.

Эльвира посмотрела на меня глазами, полными материнского страха. Вся ее броня- дорогие костюмы, властный тон, холодность – рассыпались в прах, обнажив измученную душу. Я молча протянула руку и пожала ее пальцы.

Слова были бесполезны, да Эльвира их и не ждала. Выпустив страхи и ужаснувшись своей уязвимости, она быстро собралась. Спустя десять минут передо мной снова сидела прежняя Эльвира – строгая и неприступная.

– Маша, - она потянулась за планшетом. – Я провела анализ. Сейчас много детей с проблемами, причем это дети из ресурсных семей. И я хочу запустить логопедический центр премиум-класса. Спрос есть. Рентабельность высокая. Родители готовы платить за результат и конфиденциальность. Осталось узнать: ты готова со мной сотрудничать?

Хрупкие цветы

Маша

– Мария Юрьевна, папа сегодня не сможет меня привезти, а Василич в отпуске, - сообщил мне Артем, спустя неделю.

– Что-то случилось, Тёма?

– Он кашляет. И горячий, - голос мальчика звучал грустно.

– А врач? Врач был у вас?

– Нет. Папа говорит, так пройдет.

– Понятно, - улыбнулась я, понимая, что Максим считает свою болезнь слабостью. – Значит так, Тёмик. Я сейчас зайду в аптеку и приеду к вам. Папе ничего не говори, ладно? Это наш с тобой маленький секрет.

– Он кажется спит, - сказал Артем. – А Аня с вами приедет?

– Нет, Анюта сегодня у бабушки. Но ничего! У кого-то же скоро день рождения? Аня обязательно придет на твой праздник. Только вот твоего папу нам надо быстрее вылечить. Иначе, как же Планетарий?