Подошел к кабинету парторга, вошел в приемную. Секретарь на месте, а вот приемная полностью пустая. Я даже расстроился немного. Решил, что Гусева просто-напросто на месте нет. Уехал куда-нибудь в командировку на несколько дней. А как иначе объяснить такое запустение в приемной?

На всякий случай спросил у секретарши, раз уж пришел:

– А товарищ Гусев на месте?

– Да, на месте. Проходите, – сказала она.

То ли солидно выгляжу в своем импортном костюме, то ли она с прошлого раза запомнила, как Гусев хорошо меня принимал. Ни малейшей попытки к нему зайти, спросить по поводу меня. Напротив, тут же опустила глаза снова к своим бумагам, над которыми сидела.

А Гусев-то у нас получается эффективный управленец, – подумал я, идя к нему в кабинет. – Не так и долго на этой должности сидит, а приемная пустая. Значит, распределил правильно, кому и над чем работать, не тревожа его лишний раз. Или просто повезло мне, что я пришел, а тут пустота и тишина?

Постучал в дверь кабинета, услышал голос Гусева: «войдите». Открыл дверь. Вторая дверь в кабинет была открыта.

Гусев, увидев меня в дверях, тут же обрадованно сказал:

– А, Павел, явился, не запылился?

– Да как же сейчас запылишься, Анатолий Степанович, – сказал я, – не девятнадцатый век, к счастью. Не на лошади едешь по разбитой дороге, а на самолете летишь в эту Италию. Современные технологии!

Первым делом вытянул бутыль из портфеля. Крепких напитков итальянских я не знаю, привез ему мартини. Лично я вместо мартини предпочел бы получить в подарок «Лимончелло», неплохой такой ликер для аппетита. Да и лимона по весне в организме москвича много не бывает. Чем-то штука даже может и слегка полезная. Но такой подарок мог бы быть воспринят неправильно, мол, ликер только для женщин хороший презент. А мартини уже вариант смешанный. Коктейли с мартини мужики вполне себе пьют. Так что на такой подарок парторг обидеться точно не должен.

Окинув хозяйским взглядом бутылку, Гусев благодарно кивнул и убрал ее себе в ящик стол.

– Ну что, Паша, завтра у тебя на факультете партсобрание? Вступаешь в партию? – спросил он меня.

– Верно, Анатолий Степанович. Но, к сожалению, стало известно, что там один человечек бегает, хочет какие-то проблемы мне создать со всей очевидностью.

Гусев тут же посерьезнел.

Пересказал ему все, что слышал от замдекана в недавнем разговоре.

– Бляхин, говоришь. – взяв ручку, Гусев задумчиво постучал ей по столу. – Даже не слышал о таком.

– Так невелика птица, вы и не должны были о нем слышать, – развел руками я.

– Но теперь уже из поля зрения выпускать такого коммуниста я точно не буду. Да и стоит, наверное, будет в будущем поднять вопрос, нужен ли нам такой коммунист вообще в партии. Вы с замдекана пришли к какому мнению, он сам по себе все это затеял или кто-то стоит за ним?

– Ну, учитывая, что я о нем понятия не имею, о сведении личных счетов речь идти не может. Значит, кто-то его однозначно против меня настропалил, – развел руками я.

– Понятно, – сказал Гусев, по-прежнему задумчиво постукивая ручкой по столу. – Давай тогда так сделаем. Я вместо вашего парторга партсобрание завтрашнее на вашем факультете проведу.

– Спасибо, Анатолий Степанович, – сказал я.

– Лично присмотрю за тем, чтобы все как положено прошло. Надеюсь, что предъявить ему особо будет нечего, чтобы помешать тебе вступить в партию...

И он со значением на меня посмотрел.

– Я вроде нормально себя веду, – сказал я. – Так что не сможет он какой-то компромат на меня по-настоящему серьезный найти. Разве что придумает просто что-нибудь? Но без доказательств вряд ли это сработает. Я же тоже прямо там в ответ против него что-нибудь смогу придумать в качестве контраргумента. Пусть тогда попробует возразит.

– Так-то да, – сказал Гусев. – Вот что, Павел, если до завтрашнего мероприятия что-то еще найдешь, какую-то информацию по поводу того, что Бляхин может затеять, немедленно мне позвони, хорошо?

– Да, конечно, Анатолий Степанович, это же в моих интересах.

– А к Захарову ходил? – спросил Гусев.

– Завтра с утра к нему иду, правда, по другому вопросу. Но если вы считаете это нужным, могу и этот вопрос тоже поднять.

– Да, лучше ты подними, чем мне ему звонить, – сказал Гусев. – Если от него будут какие-то инструкции по этому поводу, позвони мне, или лично зайди после разговора с Виктором Павловичем.

– Хорошо, Анатолий Степанович, – сказал я.

Когда уходил, парторг достаточно озабоченно выглядел. Прежнее приподнятое настроение однозначно его покинуло. Неловко было по этому поводу…

Ведь все болезни от нервов, как говорится. Я, исходя из этого, в этой жизни стараюсь так сильно не нервничать и не переживать, как в прежней.

В прежней, конечно, я за счет этих нервов сильно себе здоровье угробил, как я сейчас понимаю. И физической активностью, конечно, нужно было гораздо более активно заниматься.

Она последствия от стресса очень хорошо гасит. Да и тренированное тело гораздо меньше страдает от стресса.

В этой жизни я за ум взялся, тем более ответственность определенную чувствую. Если тебе, единственному из миллионов, дали второй шанс, то как-то безответственно к нему легкомысленно относиться.

Надо постараться прожить долгую жизнь.

От Гусева сразу на фабрику поехал.

Приехал на «Мосгалантерею». Позвонил с проходной секретарше Николая Степановича. Меня она помнила прекрасно, так что сразу сказала передать трубку вахтеру. Тот, послушав, что ему сказали, пропустил меня. На полдороге к кабинету директора заместителя его встретил, которого, видимо, отправили встречать меня. Сделал такой вывод, поскольку он не удивился, меня увидев, а сразу, поздоровавшись со мной, тут же повел к директору.

– Павел Тарасович, прекрасно выглядите! – сказал директор, когда мы вместе с заместителем зашли к нему в кабинет. Добавил, поздоровавшись со мной за руку. – Видно по вашему загару, что в Италии были.

Да, все же в марте кожа бледная, а солнце в Италии уже жаркое, несмотря на весну. Так что, хотя и вроде мало там на солнце был, но мне хватило, чтобы от совсем бледных москвичей отличаться. Не скажешь, что загар совсем уж такой сильный, но заметный все же.

– Есть немного, Николай Степанович. Выполнил я свое обещание, – сказал я ему, достав плотный пакет с фотографиями и исписанными листами.

– Надо же, на русском языке даже! – удивился он.

Не стал ему говорить, что Диана лично с итальянского переводила полученные мной бумаги на итальянском. Причём самой ей это делать было вовсе необязательно. Тарек хотел переводчика нанять в Милане. Сама вызвалась. Сказала, что раз чемоданным бизнесом семья разбирается, то она должна и в станках тоже что-то понимать, и в конвейерах.

Минут на десять директор и заместитель пропали, рассматривая бумаги и фотографии. Забыв совсем про меня, только их и обсуждали. Сыпались фразы, наподобие: – «ты глянь, что у них тут! Швейцарский станок 1972 года выпуска! А у нас тут такое старье стоит! Стыдобище!»

Москва, «Мосгалантерея»

Я спокойно себе сидел, пока руководство фабрики с завистью изучало достижения отдельно взятого итальянского завода. Над своими делами думал. Было над чем. Пока, вспомнив, наконец, что они не одни в кабинете, директор не сказал обескураженно:

– Павел Тарасович, извините ради бога! Мы совсем про вас забыли! Вы нам такую услугу оказали, а мы… Верочка! Чайку и конфет принеси нашему гостю!

– Ничего страшного, Николай Степанович, – сказал я. – Напротив, рад тому, что вам это все явно нужно. Мне бы еще бумагу получить, что я вам все это передал. Максимально простую – мол, от товарища Ивлева получены материалы, привезенные им из Италии, что могут послужить образцом для планов модернизации фабрики «Мосгалантерея». Столько-то фотографий, столько-то страниц по техническому оснащению цехов.

– Сейчас сразу и сделаем, – сказал директор.