Расстроенно вздохнув, Румянцев внес другое предложение, о котором тоже заранее подумал. На случай, если Вавилов откажется прежний формат лекций Ивлева для офицеров КГБ возвращать…

– Но, может быть, Николай Алексеевич, мы в этом случае придумаем другой формат работы с Ивлевым?

– Какой именно? – с явным интересом спросил Вавилов.

– Может быть, пусть он для нас какие-то записки пишет, как он это долгое время для Межуева делал в КПК. Межуев ему работу на полставки нашел в Верховном Совете, так и мы нашли в одном из институтов. А мы же сможем ему тогда такие темы поручать, чтобы он там отражал и те события, которые вокруг него происходят. Само собой, и когда я у него доклад готовый буду принимать, то могу попытаться разговорить его на ту или иную интересную нам тему. Он, в принципе, со мной охотно общается, если правильно разговор поставить… Но повод же нужен для того, чтобы такой разговор вообще начать…

Дослушав его, генерал кивнул и сказал:

– Хорошо, Олег Петрович. Ваше предложение я услышал и подумаю над ним. В принципе, я согласен, что очень обидно, что у нас никакой информации по визиту Ивлева во французское посольство не имеется. Мало ли, действительно, французы уже начали какого-то своего агента тоже к Ивлеву подводить, а мы и не знаем…

***

Москва, Политбюро

Андропов, конечно, несмотря на заверения Суслова, что все пройдет с предложениями по кинематографу на заседании Политбюро благополучно, имел определенные сомнения в этом.

Уж больно на самом деле революционные предложения он предлагал принять. Такие всегда достаточно тяжело проходили. Пусть даже, как водится, их инициаторы заранее пытались подмогу найти в этом прохождении среди членов Политбюро.

Он, как с Сусловым и договорились, неспешно, но основательно переговорил со всеми членами Политбюро, которые на его долю выпали.

При этом, несмотря на то, что он ссылался на то, что это совместная инициатива с Сусловым, какой-то энтузиазм председатель КГБ увидел только со стороны Громыко. Тот, конечно, сразу понял потенциал новых предложений для того, чтобы Советский Союз мог более эффективно свою внешнюю политику проводить.

И Андропов, и Громыко оба прекрасно понимали, какую огромную роль голливудские фильмы оказывают на умы граждан разных государств по всему миру. Эта реклама красивой и сытной жизни в Америке многие умы смутила и в СССР. Для самого Андропова это было главным стимулом, для того, чтобы сделанные Ивлевым предложения поддержать. Он очень хотел, чтобы у СССР тоже появилось побольше своих поклонников в результате масштабного распространения советских фильмов за рубежом.

Сейчас, конечно, советский кинематограф с Голливудом конкурировать никак не мог. Ну а вдруг в результате предложенной реформы сможет начать бороться за умы миллиардов жителей других стран мира?

А ведь чем больше тех, кто положительно относится к Советскому Союзу по всему миру, тем больше будет и людей, что вполне добровольно будут сотрудничать со советской разведкой. Да еще и по собственной инициативе.

Как правило, самые лучшие и результативные агенты – те, что вообще ничего для себя от КГБ не просят. И это не говоря уже об экономии ценной валюты на такого рода добровольцах.

А еще таких агентов зарубежным разведкам очень тяжело ловить. Достаточно легко поймать того, кто имеет доступ к секретам, и тратит денег гораздо больше, чем официально зарабатывает. Это обязательно отслеживается, и всегда привлекает внимание.

А вот ты попробуй определить советского шпиона в том, кто безгрешно живет, по барам и ресторанам не ходит, щедро наличными за себя и друзей там не расплачивается.

Также раз уж эти агенты работают на основе внутреннего убеждения, что правильное дело делают, помогая победившей стране пролетариата и крестьянства, то и информацию собирают более энергично. Не надо их на каждое разведывательное действие поощрять, суля им щедрое вознаграждение. Такой человек может на месяц вообще куда-то пропасть, а потом притащить КГБ что-то такое, что просто ах! Такую важную информацию, после которой его куратор досрочно получает новое звание, а то и медаль или орден за добытые сведения.

Громыко-то одобрил, зато все остальные члены Политбюро как-то настороженно отнеслись к его предложению. Никто даже не дал ему твердого ответа, что обязательно поддержит. Обошлись туманными заверениями, что посмотрят на то, какой окажется обстановка, когда это предложение будет выдвинуто. Мол, если не будет какого-то твердого неприятия со стороны большинства, тогда он может на них рассчитывать.

Суслов, правда, заверил его, что с теми, с кем он взялся переговорить, прошло все гораздо лучше. Даже Брежнева удалось заинтересовать.

Но Андропов прекрасно знал, что на Брежнева сложно рассчитывать на Политбюро. Даже если заранее с ним об этом договоришься и будешь уверен, что дело в шляпе.

Нет никаких гарантий, что после этой договоренности генсек с кем-то еще не переговорит и полностью не изменит свою точку зрения. Брежнев – человек очень консервативный.

Не нужно даже, чтобы кто-то специально к нему зашел и выразил недовольство достигнутой с тобой договоренностью, узнав про нее. Брежнев может сам, подумав, что все же что-то в этом предложении не то, вызвать к себе кого-то, чтобы с ним дополнительно твой вопрос обсудить. А в таких случаях все же понимают, что если генсек вызвал тебя по какому-то вопросу посоветоваться, то скорее всего, не нравится ему этот вопрос. Так что обычно рекомендуют его положительно не решать.

И потом ты, наивно рассчитывая, что Брежнев тебя поддерживает, вдруг обнаруживаешь на Политбюро, что ничего такого и в помине нет. Он уже передумал и не только не воздерживается, но еще и поручил кому-то, как потом выясняется, выступить против твоего предложения, а потом сам это выступление тут же и поддержал.

Так что то, что Леонид Ильич пообещал, к сожалению, вообще ничего не значит. Была бы воля Брежнева, он бы вообще никаких новых изменений не вносил бы. И так все хорошо, с его точки зрения.

Новые миллионы квартир для людей строятся. Все больше людей из села переезжает в комфортабельное жилье. Сотни новых заводов ежегодно открываются по всей стране.

А какие у нас есть гарантии, по его точке зрения, что все это было бы, если бы мы в последние годы начали что-то энергично менять? Могли бы всю систему порушить опрометчиво, в жажде каких-то реформ…

Но вот наконец настал и тот день, когда заседание Политбюро, на котором они с Сусловым договорились этот вопрос поднять, будет проходить.

Перед заседанием в кулуарах Андропов ни с кем этот вопрос не поднимал. Смысл, если они вдвоем с Сусловым почти со всеми уже предварительно переговорили.

Договорились, что раз вопрос идеологический, а значит к епархии Суслова относится, то тот первым выступит. Тем более врагов у него поменьше, чем у Андропова, и этот ход даст им преимущество.

Потом, конечно, могут разобраться, что главным инициатором Андропов был, а вовсе не Суслов. Но главное, чтобы сейчас об этом не догадались сразу.

Суслов выступил. Ясно, что сейчас он более подробно излагал свои предложения, чем при устных разговорах с теми, с кем и он, и Андропов ходили и дело это обсуждали. Так что не раз Андропов видел некоторое удивление на лицах членов Политбюро из-за отдельных моментов звучавших предложений.

Суслов закончил, и Андропов немножко помедлил, прежде чем тоже слово взять.

И это очень удачно вышло, потому что вдруг неожиданно Брежнев решил высказаться.

В любом случае для Андропова это было удачно. Решит генсек все же выступить против того, что вроде бы поддержал, как оно часто и бывает, значит, может быть, тогда ему, Андропову, нечего уже и выступать. К чему, если шансы будут мизерные на прохождение?

А если Брежнев поддержит, то тогда он уже после него выступит в поддержку не только Суслова, а и самого Генерального секретаря.

Брежнев, конечно, Андропова смог удивить. Он не просто поддержал это предложение. Он высказывался в его поддержку даже с каким-то энтузиазмом, которого обычно от него трудно было ожидать.