Пока профессор Торрес объясняет теорию функциональных пространств, ссылаясь на предыдущие лекции Аллоунси, я грызу ноготь большого пальца, пытаясь сосредоточиться. Выходит слабо: я проматываю в голове события вчерашней ночи, воспоминания мешаются с мыслями о Патрике и его длинном языке. Прижечь бы его паяльником. Каждый раз меня останавливает уголовный кодекс двух стран и собственное великодушие. Джой считает Патрика милым – все считают Патрика Лахаму милым, будем честны. Не будь он таким прилипалой, я бы присоединилась к мнению большинства девчонок нашего потока.

– Эй, – зовёт Джой со своего места, не отвлекаясь от ноутбука. – Не хочешь сгонять в «Тартос Донос» после пар? Мы давно не вкушали карне асаду[1]…

– Профти, – шепелявлю я с ногтем во рту. – Мне надо отработать смену в мастерской, нуфны деньги.

Джой царапает меня по руке острыми коготками, и я чувствую себя предательницей. Подруга обожает местную кухню, приправленную таким количеством чили или табаско, что у меня слезятся глаза просто от запаха её кесадильи. Если спросить у Джой о трёх самых любимых вещах в её жизни, первым в рейтинге она поставит еду. Вторым будет флирт с симпатичными мальчиками. Потом, вероятно, иду я. Ну, я надеюсь. В моём списке Джой – самый любимый мой человек. Сразу после Грегори, моего отчима, от которого (в том числе) мне приходится скрываться уже два с половиной года.

Это долгая история. Главное, что вам стоит знать: я никого не убила, не поранила и вообще никому не причинила вреда. Только себе и своему миленькому синему «Скайлайну», который пришлось утопить в реке вместе с частью вещей, чтобы скрыть побег от громил Бертубера. Те гнали меня до самой мексиканской границы, как какого-то криминального авторитета, так что я намеренно газанула с моста, вывалившись из машины в последний момент. На память мне остались три продольных шрама поперёк лопаток, которые я скрываю под слоями одежды и только в мастерской Стива позволяю себе работать в коротких топиках. Стив шутит, что я могла бы перекрыть шрамы татуировками, но иглы и местные тату-салоны меня пугают. В Санта-Ане, как и во многих других маленьких городках Мексики, балом правит полная антисанитария.

– Таким образом в банаховом пространстве для любых сходящихся объектов найдётся предел последовательности, принадлежащий этому же пространству, – объясняет профессор Торрес. Я моргаю. Очевидно, сейчас я не принадлежу пространству этой аудитории, я выпала из него в свои воспоминания. Длинный шрам, достающий до правого плеча, чешется; я тру его под рукавом тонкой кофты. Снова болит голова и тянет суставы. У меня озноб? Надо бы померить температуру…

Пара заканчивается вместе со звонком, все вытекают из-за своих мест, вливаясь в общий поток голодных студентов. Джой тянет меня к выходу.

– Мисс Кирк? – доносится со стороны кафедры. Я замираю у дверей аудитории, в меня врезаются Патрик и Уилл. Джой тоже останавливается, ворчит на парней, чтобы те шли дальше.

– Д-да? – Голос срывается на писк. И чего я так нервничаю?

Профессор молчит; ждёт, что я подойду к нему сама. Обычно я стараюсь не попадаться на глаза преподавателям слишком часто – лишнее внимание ни к чему в моей-то ситуации, но отказывать новому профессору в беседе будет невежливо, правда?

– Детка, ты иди, – мямлю я Джой, но та стоит в дверях, как мой телохранитель. Она не знает, почему я так прячусь ото всех, но принимает правила игры и часто сама отвлекает преподавателей, пока я сбегаю от них в мастерскую.

– Я тебя подожду, – говорит Джой внезапно сердитым голосом.

Ладно, будет лучше, если за спиной будет стоять малышка, готовая перегрызть горло любому, кто меня обидит. Приятно иметь в подругах такую защитницу.

Я подхожу к профессору Торресу, ожидающему у кафедры. Он смотрит на меня и молчит, стискивает рукой деревянную столешницу, костяшки пальцев побелели от напряжения. Ему-то чего на меня злиться? Я останавливаюсь в двух шагах от него – по его лицу пробегает едва заметная дрожь, ноздри раздуваются, словно он не может вдохнуть как следует. Воздух в аудитории кондиционируется, и тут вполне прохладно, но я ощущаю идущий от его тела жар. Ему нехорошо? Я встаю рядом, внезапно ловлю себя на мысли, что хочу коснуться профессора.

Что за наваждение, с чего бы?

– Мистер Торрес? – зову я. Кажется, будто он тоже выпал из пространства: зрачки его тёмных глаз сужаются и расширяются в такт тяжёлому дыханию, и он явно где-то… не здесь.

– Хотел уточнить у вас пару деталей, – говорит он так тихо, словно борется с собой, вырывая слова из глотки. Я вижу, как под его оливковой кожей вверх-вниз двигается острый кадык.

– М-ага? – киваю я, подстраиваясь под громкость его голоса. Теперь мы оба почти шепчем.

Пока профессор Торрес вёл лекцию, я едва его слушала и старалась на него не смотреть, но теперь я замечаю, что его красивое лицо покрыто глубокими морщинами: борозды рассекают низкий лоб, в уголках глаз видны «лапки». В щетине застряли редкие седые волоски, они же украшают его виски. Он говорил, ему тридцать четыре, когда отвечал на бестактный вопрос Рэйчел Винтер, сидящей в первом ряду, но, думается, он приврал. Хотя какой смысл ему скрывать возраст?

– Вы… – Он вздыхает, чуть ли не с трудом отлепляет руку от кафедры. Проводит ею по волосам, стискивает переносицу двумя пальцами. – Я читал ваше досье.

Я напрягаюсь. Слышу, как Джой тоже резко выдыхает.

– И?

Я жду всего на свете: того, что он спросит, почему я не указала в личной информации опекунов, почему при своих интересах выбрала направление физики и электромагнетизма, почему мои документы не соответствуют образцам Канады, как полагается… При поступлении я написала в досье всякую ерунду, времени было мало, и я постоянно паниковала, что меня в любой момент выследят и выцарапают из Мексики обратно в Аризону. Парень, у которого я делала документы, содрал с меня баснословную сумму за свои услуги, и я отдала ему всё, что у меня было, лишь бы он сделал мне поддельный паспорт и предоставил возможность поступить в Технологический университет Санта-Аны без особых проблем. Как позже выяснилось, часть бумаг были устаревшего образца, но меня приняли – вот везение! – и в документах особо не копались. Я соврала, что была невнимательна при заполнении формуляров.

Я была глупа.

В Санта-Ану я приехала с двадцаткой в кармане, долго питалась тем, что пошлют, а однажды даже украла у соседки по общежитию пятьсот долларов, чтобы подделать себе права. Она меня поймала, но не стала ни о чём расспрашивать и всучила мне ещё двести баксов.

Так я познакомилась с Джой.

– У вас хорошие показатели, – говорит Торрес. Я с облегчением выдыхаю. Он это замечает, вскидывает бровь. Морщины на его лбу становятся ещё заметнее. – Почему вы не стали развивать теорию из курсовой?

Потому что не хочу, чтобы меня заметили в Совете и принялись копаться в моих неправильных документах.

– Разве это необходимо? – спрашиваю я, хмурясь. Если всё внимание нового профессора сводится к моим успехам в учёбе, мне неинтересно.

Лучше бы спросил, чем я люблю заниматься в свободное время. Пригласил выпить чашечку кофе. Я не пью кофе, но с ним согласилась бы даже на эспрессо, от которого у меня сводит желудок.

Хочу его потрогать. Почему-то кажется, что прикосновение к его коже не вызовет неприятную дрожь, что я, наоборот, испытаю облегчение.

О Боже, о чём я думаю?! Джой бы мной гордилась.

Торрес морщится. Ему так неловко со мной говорить? Тогда не расспрашивал бы.

– Нет, – отвечает он односложно. Ему явно тяжело даётся беседа, он постоянно тянет руку к носу, будто хочет накрыть его. Чувствую себя Беллой Свон на первой паре по биологии. От меня что, воняет?

– М… Это всё? – спрашиваю я. – Могу идти?

Торрес сглатывает снова.

– Можете идти, – говорит он.

Я киваю, кусая нижнюю губу.

– Тогда… До свидания, профессор.

Из аудитории я ухожу твёрдым шагом, рассерженная на себя и смущённая из-за Торреса. Джой, застрявшую в дверях, отлепливаю от косяка. В отличие от меня она оборачивается, поэтому приходится тащить её в коридор.