Закончив завтрак, умылся, оделся и выбрал тёмный камзол без лишней вышивки. Руки слушались хорошо, пуговицы не выскальзывали из пальцев (хотя, конечно, жаль, что еще одного повышения характеристик за ночь не произошло). Халат вернулся на спинку кресла, записку Эдвина я поджег и бросил в камин, после чего направился в кабинет отца.

Дом уже окончательно проснулся. Из хозяйственного крыла доносился перестук посуды, а слуги проходили мимо с корзинами белья, связками писем и папками, почтительно уступая дорогу. До кабинета я добрался самостоятельно, но на лестнице всё равно пришлось держаться за перила. Но восстановление было заметным: выносливость больше не заканчивалась после десятка шагов, я не потел, как ботаник в окружении отбитой гопоты. Глядишь, такими темпами до уровня нормального человека за неделю дотяну.

Марсден стоял у отцовской двери. Интересно, смог бы Корбин даже в лучшие дни простоять десять-двенадцать часов, не присев на мягкое креслице? Весьма вряд ли.

Я кивнул лакею, он мне:

— Лорд Эдвин ожидает вас, господин Корбин.

На этот раз Марсден открыл дверь без доклада.

В кабинете было прохладно: окно оставили приоткрытым, и сырой уличный воздух смешивался с запахами кофе, чернил и дорогих сигар. Последними здесь пахло постоянно, хотя я ни разу не видел, чтобы отец курил.

Эдвин сидел за столом, что-то быстро писал на листе бумаги, прижатом бронзовым пресс-папье в форме льва. Еще на столе лежала раскрытая газета, но разглядывать заголовки я не стал.

Стоило мне перешагнуть порог, как отец отложил перо.

— Здравствуй. Пожалуй, стоит продолжить вчерашний разговор.

— Для этого я тебя и позвал.

Эдвин указал на кресло. Когда я сел, он нехотя сказал:

— Пожалуй, вчера я начал с готовых решений. Ты услышал приказ там, где я видел необходимые меры, после чего мы оба сказали несколько вещей, которые разговору не помогли, скажем так.

Отец на мгновение сжал губы. Извинением это не было, но ещё вчера я не поставил бы и медного гроша на то, что Эдвин вообще признает ошибку в выборе подхода. Похоже, семейные чудеса у Даллосов существовали.

— Сегодня поступим иначе. Класс принадлежит прежде всего тебе, ты прав… И решения о нём я не буду принимать без твоего участия… Я согласен учитывать твое мнение, однако должен убедиться, что использование навыков не разрушает твои каналы и не ухудшает состояние тела. Согласись, что это разумно?

Я кивнул и отец продолжил.

— Еще я не против дать тебе обучение, но только скорректированное под твои способности и возможности. Самостоятельные эксперименты могут закончиться чем-то серьезнее головной боли. Вчера я видел достаточно, чтобы не считать это реальной опасностью.

Снова киваю, и отец заканчивает:

— И о твоем классе узнают только те, кому это действительно необходимо. Мире я пока не сообщил. Не потому, что намерен скрывать это от неё вечно, а потому, что сперва нам нужен внятный план того, как это лучше сделать. Теперь твоя очередь. Начнём с первого пункта: кому, кроме нас двоих, ты готов рассказать о классе? Я предлагаю Варрена и Хорна, но готов выслушать твое мнение.

Сегодня отец действительно интересовался моим мнением. Пожалуй, вчерашняя беседа пошла на пользу нашим отношениям. Со мной даже стали считаться.

— Варрен и Хорн — лучший выбор, ты прав. Первый понимает каналы и сможет определить, насколько опасен или безопасен расход Фокуса. Второй отвечает за обучение и может заметить то, что лекарь сочтёт несущественным. Предлагаю пригласить обоих и поговорить вместе, чтобы не пересказывать одну и ту же тайну.

Эдвин коротко кивнул.

— Что насчёт твоей матери?

Скрывать класс от матери дальше означало строить ещё один этаж семейной лжи, причём на фундаменте, который уже потрескивал. Недосказанность обладала неприятным свойством всплывать именно тогда, когда все участники оказывались в одной комнате, а любой честный разговор превращался в сцену из дешёвого ситкома: кто-то случайно произносил лишнее за ужином, ложки замирали на полпути ко рту, затем начинались обвинения, крики, заламывания рук.

— Матери тоже нужно сказать, — произнёс я после короткой паузы. — Возможно даже сегодня. Чем дольше мы молчим, тем сильнее она будет расстроена тем фактом, что мы эту новость скрывали. Я поговорю с ней сегодня и объясню всё сам.

Эдвин несколько секунд смотрел на меня, затем медленно покачал головой.

— В том, что ей следует узнать сегодня, ты прав. В остальном, пожалуй, нет. Вчера ты уже продемонстрировал, насколько хорошо умеешь подбирать слова в сложном семейном разговоре.

Укол попал в цель. Я поморщился и подавил желание напомнить, что второй участник вчерашней беседы тоже не выступал образцом дипломатии; переговоры едва начали двигаться в правильную сторону, и поджигать мост ради красивой ответной реплики было бы глупо.

— Я не собираюсь рассказывать ей о классе так же, как спорил с тобой.

— Очень на это надеюсь. Однако Мира узнает, что ты несколько дней скрывал от неё свой класс, вспомнит твой срыв и, вероятно, тоже решит, что Анализ может негативно повлиять на каналы. Затем вообразит десяток последствий, и… — в голосе Эдвина появилась сухая усталость и отец замолчал.

— Тогда что предлагаешь?

— Говорить будешь ты. Я не стану отнимать у тебя это право, но присутствовать буду тоже. Если разговор пойдёт плохо, я вмешаюсь.

Это было не то, чего я хотел, но, если отбросить желание доказать самостоятельность, предложение Эдвина оказывалось лучше моего. Отец куда лучше знал свою жену, собирался встать на мою сторону и, что важнее всего, не намеревался обсуждать меня за закрытой дверью, чтобы позже поставить перед свершившимся фактом.

— Хорошо. Я расскажу в твоем присутствии.

Отец кивнул и потянулся к колокольчику. Через несколько секунд в дверях появился Марсден.

— Пригласите мастера Хорна, — распорядился Эдвин. — За Варреном отправьте экипаж и передайте, что мне нужна срочная и полностью конфиденциальная консультация.

— Будет исполнено, милорд.

Хорн вошёл первым, минут через пять. От него пахло кожей и оружейным маслом: на удивление приятный запах. На Земле такие духи точно не остались бы без внимания.

Наставник вошел, поздоровался и занял кресло у книжного шкафа.

— Если сейчас снова начнется разговор о прогулках без меры, я заранее признаю поражение, — сообщил он ворчливо. — Заприте мальчика в комнате и выдавайте еду через окошко. Хотя там есть дымоход, так что сперва рекомендую поставить на камин решётку.

— Сегодня речь не о прогулке, — ответил Эдвин. — Пока мы ждём Варрена, а до его приезда я предпочёл бы не начинать.

Хорн посмотрел на меня внимательнее. У него явно появились вопросы ко мне, но задавать их после прямой просьбе хозяина дома он не стал, вместо этого перевёл взгляд на раскрытую газету.

— Тогда хотя бы объясните, почему в утренних новостях ограбление ювелира занимает половину полосы. Они там корону у короля унесли или редактор приходится троюродным племянником владельцу лавки?

— Там новость не столько о драгоценностях, сколько о наглости, — сказал Эдвин и подвинул газету к наставнику. — Трое вошли через двор в момент смены караула, связали приказчика, открыли заднюю дверь изнутри и ушли прежде, чем новый патруль закончил обход квартала.

— Значит, караул был дряным, — цыкнул Хорн. — Хорошие стражники не станут меняется всем составом и тем более не будут ходить по расписанию, которое знает каждый нищий на улице. Если бы у стражников был хороший начальник караула, такой безалаберности не произошло бы.

Я наклонился к листу. К статье прилагалась грубая схема переулка: передний вход выходил на оживлённую улицу, задний — в узкий двор, соседний склад закрывал обзор с поста, а патруль проходил мимо раз в двадцать минут. Всё выглядело настолько удобно для грабителей, что оставалось удивляться, почему они не попросили хозяина заранее упаковать добычу. Тактик внутри меня встрепенулся, нашептывая, что я смогу провернуть то же самое даже с двумя людьми в подчинении, причем вариантов я мог назвать с ходу десяток, включая инсценировку ограбления лавки приказчиком.