Другой человек мог бы ничего не заметить. Все объясняется просто: Корбин перенес тяжелую болезнь, задумался о будущем и стал серьезнее. Но Марика слишком хорошо помнит его прежние письма. Люди могут изменить взгляды и манеры, но труднее за несколько дней изменить сам способ мышления.

Она закрывает глаза и пытается представить человека, который мог написать письмо.

Образ знакомого Корбина, худого мальчика в дорогой одежде, который изо всех сил старается держаться уверенно… нет, этот образ не подходит к письму.

Вместо него Марика представляет кого-то старше. Лица она не видит. Не может даже понять, сколько ему лет. Однако этот человек привык обдумывать свои поступки и отвечать за решения. Он не говорит первое, что приходит в голову. Он рассматривает каждую мысль со всех сторон, словно уже не раз расплачивался за поспешные слова. Каждую фразу он прикладывает к другой, как кусочек мозаики. Думает текучими фразами, за каждым смыслом видит (и ставит) второй и третий.

И еще этот человек одинок, — вдруг появляется мысль. — Он не просит жалости и не пытается вызвать сочувствие, он не намекает на это ни словом, но в его письме чувствуется, как сильно он обрадовался настоящему разговору. Марика ответила ему не из пустой вежливости, а по существу, и он сразу ухватился за эту возможность. Поэтому так внимательно разбирал ее слова и так осторожно продолжил разговор. Он словно боится потерять единственного человека, с которым может говорить открыто.

Марика пытается представить, что так мог писать Корбин, но не выходит.

Она открывает глаза.

Перед ней лежит письмо Корбина. Оно написано его рукой, запечатано его печатью и содержит вещи, которые мог знать только он или кто-то из его семьи. И все же Марика не может избавиться от мысли, что за этими строками стоит другой человек.

Не писец и не советник. Советник составил бы правильное, красивое и совершенно безличное письмо. Здесь же видны собственные мысли автора. Он слишком серьезно относится к словам Марики, слишком внимательно слушает и слишком хорошо понимает, как редко двое людей могут говорить на равных.

Прежний Корбин так не писал. И, скорее всего, так не думал.

Нет, письмо написал сам Корбин, это не подделка и не работа писца. Но вот мысли принадлежат не ему. Кто-то сидел рядом, объяснял, что именно нужно ответить, помогал выбирать слова и, возможно, заставлял переписывать неудачные места. Поэтому почерк остался прежним, а человек за ним казался другим.

Но зачем было устраивать это?

Марика осторожно кладет письмо на сухую скамью рядом с ванной и откидывается назад. Затылок ложится на прохладный край. Вода скрыта под густой белой пеной. Несколько розовых лепестков прилипли к бортику, еще несколько медленно кружатся рядом с ее плечом. Теплый пар поднимается к потолку и затуманивает большое зеркало напротив.

Белые пальчики сосредоточенно трут сморщенный лобик. Марика смотрит на письмо сквозь пар, словно ответ может проступить между строк, если достаточно долго не отводить глаз. На бумагу падает мягкий свет от свечей. Сургучная печать лежит рядом отколотым красным кружком.

Первое объяснение приходит быстро. Семья Корбина хочет исправить впечатление после его болезни. Помолвка по-прежнему выгодна, но состояние жениха наверняка беспокоит родителей Марики. Возможно, Корбину велели показать, что он изменился, стал серьезнее и теперь способен думать не только о себе. Кто-то из взрослых составил хороший ответ, а Корбин просто переписал его своей рукой. Может быть такое?

Марика опускает ладонь в воду и рассеянно проводит пальцами по пене. Белые хлопья расходятся, на мгновение открывая розовую воду, а затем снова сходятся. Простое объяснение выглядит правдоподобно, но не отвечает на главный вопрос. Если семье Корбина нужно было только успокоить невесту, ему продиктовали бы несколько вежливых фраз. Он написал бы, что поправляется, поблагодарил бы ее за внимание и выразил надежду на скорую встречу. Так было бы проще и безопаснее.

Но письмо не похоже на обычную любезность. Тот, кто его составил, внимательно прочитал слова Марики. Он понял ее мысль, ответил на нее и задал новый вопрос. Не тот вопрос, который задают из вежливости, а тот, на который хотят получить настоящий ответ. Зачем тратить столько усилий? Для чего?

Марика берет с края ванны один лепесток и медленно крутит его между влажными пальцами.

Может быть, проверяют не Корбина, а ее? Кто-то из его семьи заметил, что она рассуждает серьезнее, чем от нее ожидали, и теперь хочет понять, какая жена получится из нее для наследника? Будет ли она говорить с ним откровенно? Станет ли поддерживать мужа? Попытается ли управлять им и можно ли доверять ее мнению? В письме такие вещи узнать легче, чем во время встречи. Да, мать Корбина могла бы провернуть такое…

Марика хмурится сильнее. Лепесток между пальцами сминается, и она бросает его обратно в воду.

Есть и другое объяснение. Возможно, Корбин сам попросил кого-то помочь ему. Болезнь могла напугать его или заставить задуматься о будущем. Он мог понять, что прежние письма не нравились Марике, но не знать, как начать нормальный разговор. Тогда отец, наставник или кто-то еще не диктовал ему каждое слово, а лишь помогал выразить собственные мысли.

Это объяснило бы, почему письмо кажется одновременно чужим и личным.

Она снова тянется к скамье, вытирает пальчики о полотенце и берет лист за самый угол, стараясь не намочить бумагу. Несколько капель падают с ее запястья на пол.

Марика еще раз читает последний вопрос, шевеля губами, но не произнося ни звука.

Нет-нет-нет, не складывается… Но все, что можно понять, она уже поняла, смысла себя насиловать нет, по одному письму правду не узнать.

Пар постепенно редеет. В зеркале уже можно различить светлое лицо Марики, собранные наверх волосы и настороженный взгляд.

Ответить ли? О, разумеется. Но как? Что показать, где открыться? Стоит ли намекнуть, что она знает, что у письма два автора, или потерпеть до встречи и сказать ему это лично? Вопросы, вопросы… Мысли блуждают, не находят ответа и вызывают мигрень.

Хорн подошёл, двумя пальцами опустил мой правый локоть и носком сапога провёл по камню короткую черту, куда должна была прийти задняя стопа. Плечо я поднял слишком рано, а нога опоздала примерно на ладонь — вроде бы мелочи, но именно из них складывалась разница между единым ударом и тремя движениями, случайно выполненными в нужном порядке. Я уже собирался снова прокрутить в голове вчерашний образец, когда вспомнил о единице Ловкости, полученной за ночь.

— Есть ещё одно обстоятельство, — сказал я. — Сегодня утром Ловкость поднялась с пяти до шести. Руки и ноги двигаются заметно легче.

Наставник не стал спрашивать, почему я не сообщил об этом сразу, и не попытался превратить промах в мой недосмотр. Он ещё раз посмотрел на след клинка в воздухе, затем кивнул, словно получил недостающую часть расчёта.

— Тогда возможно ты не забыл удар, просто характеристики изменились. Руки начали движение быстрее, а ноги попытались пройти по вчерашнему расписанию. Даже мастера не сразу привыкают к изменившимся характеристикам, поэтому будем исправлять. Три медленных повтора под Меткой, потом снова проверим без неё.

Я отметил себя как приоритетную цель. Мир не замедлился, свет не изменился, а клинок не стал легче, зато тело мгновенно перестало быть непонятным, будто превратилось в изученный чертеж. Я успел проанализировать вчераший опыт и поместить его на обновленное тело. И, едва начав движение, почувствовал, как повысившаяся Ловкость встраивается в знакомый рисунок.

Фокус: 14 → 13

Три удара я выполнил без спешки. В первом тело подстраивало старые привычки под новую скорость, во втором пропала незаметная пауза между толчком и поворотом, а третий прошёл слитно, как одно целое. Метка не делала меня сильнее и не двигала клинок вместо меня, однако убирала потери на лишнее напряжение, запоздалые поправки и борьбу с собственными конечностями. Каждый из трёх ударов вышел безупречным.