И где была его голова? Совсем простой факт, внезапный, очевидный: все произошло под его крышей, у него в доме, в нескольких метрах от него. Если он в это время спал, от комнаты Беллы его отделяли только две перегородки.

Но его поразила не только мысль о том, что некий неизвестный взломал замок или забрался в окно.

Они жили в доме втроем. Белла появилась у них всего месяц назад, и все-таки они жили втроем. К Кристине он настолько привык, что перестал замечать ее лицо. Не больше внимания обращал он и на лицо Беллы. А ведь Эшби всех знают. Не только тех, кто, подобно им, принадлежит к обществу, но и семьи, живущие в нижних кварталах, и рабочих с завода гашеной извести, строителей, домохозяек. Если воспользоваться словечком Кристины, все это и есть общественность, и никогда еще это словцо не уязвляло его так, как нынче утром, после всего случившегося.

Кто-то пришел сюда, к нему, в его дом, заранее решившись напасть на Беллу, а может быть, убить ее.

У Спенсера мороз пошел по коже. Ему казалось, что удар нанесен лично ему, что угроза нависла над ним. Он был бы рад внушить себе, что преступник — какой-нибудь бродяга, совершенно посторонний человек, не такой, как все, но это маловероятно. Какой бродяга блуждает в декабре по деревням, по заснеженным дорогам? И откуда ему знать, что именно в этом доме, в этой комнате живет девушка? И как бы он проник сюда без шума? Это страшно. Наверно, они там, наверху, думают и спорят о том же самом.

Пускай даже кто-нибудь увязался за Беллой из кино…

Тогда получается, что она отперла ему дверь. Это не выдерживает критики. Он бы напал на нее на улице, а не стал ждать, пока она войдет в освещенный дом, где наверняка есть люди. Откуда постороннему знать, что у нее отдельная комната? Спенсера охватила слабость.

Его уверенность сразу испарилась. Мир вокруг зашатался. Тот, кто это сделал, знал Беллу, знает дом; иначе быть не может. Значит, этот человек принадлежит к тому же обществу, что они, они у него бывали, и он у них бывал, приходил к ним.

У Эшби подогнулись ноги. Значит, это их друг, человек достаточно близкий. Приходится это признать, не так ли? Ладно! Положим, он готов признать, правда с трудом, что это сделал человек, принятый у них в доме, — что же мешает другим подумать, что…

Все утро Эшби вел себя как идиот. Злился на Райена из-за его вопросов, а сам и не воображал себе, что, задавая их, коронер преследовал определенную цель, имел свое предвзятое мнение. Если это сделал кто-то неизвестный…

От этого никуда не деться: почему не он? Разумеется, именно это они обсуждали всякий раз, когда в комнату Беллы входил очередной прибывший. А потом в гостиной они украдкой наблюдали за Спенсером. В сущности, почему бы Кристине не думать так же, как остальные? В этом есть, конечно, нечто мерзкое, особенно в двусмысленной ухмылке доктора Уилберна. Может быть. Спенсер ошибаегся: его не подозревают; может быть, у них есть основания не подозревать его. Он ничего не знает. Ему не сказали ничего определенного.

Должны же быть какие-то улики? Ошибается ли он, полагая, что лейтенант Эверелл поглядывал на него с симпатией, когда они вместе спустились сюда? Спенсер пожалел, что они так мало знакомы. С этим человеком он, пожалуй, мог бы подружиться. Лейтенант не рассказал ему, какие подробности они обнаружили, но, вероятно, он и права на это не имел.

Спенсер завидовал тому, как непринужденно чувствует себя наверху жена. И все остальные. Как они все естественны! Из спальни Беллы все выходили мрачные, но не то чтобы слишком потрясенные. Спорили, наверно, что правдоподобно, а что — нет. Эшби поклялся бы, что у них нет такого же ощущения, как у него, что, в отличие от него, они не представляют себе, как некий человек входит в дом, приближается к Белле, уже решившись…

Он поймал себя на том, что грызет ногти. Его позвали:

— Можешь идти сюда. Спенсер.

Да разве это они выставили его за дверь? Ведь он сам от них сбежал!

— В чем дело? — спросил Эшби. Он не хотел, чтобы им показалось, будто он счастлив к ним вернуться.

— Мистер Райен уходит. Ему надо задать тебе еще один-два вопроса.

Спенсер сразу же заметил, что доктора Уилберна больше нет, но лишь много позже узнал, что приезжала машина за трупом, увезла его в похоронную контору, и, пока они все вместе сидели в гостиной, доктор производил вскрытие. Лейтенанта Эверелла он тоже не увидел.

Малорослый начальник полиции округа сидел в углу с чашкой кофе в руке. Мисс Меллер одергивала платье, словно беспокоилась, что Спенсер забудет о ее ногах.

— Садитесь, мистер Эшби…

Кристина стояла у дверей кухни; казалось, она волнуется.

Почему Билл Райен перестал обращаться к нему по имени?

III

Они стояли у окна, разделенные только креслом и круглым столиком, и смотрели вслед машине, которая удалялась, оставляя за собой белый пар выхлопа. Теперь Эшби знал, который час. Чуть-чуть больше четверти второго. Последним наконец-то уехал Райен, сопровождаемый секретаршей, и теперь в доме только он да жена.

Они переглянулись — спокойно, без многозначительности. Наедине они вели себя еще сдержаннее, чем на людях. Спенсер был доволен и даже, пожалуй, горд Кристиной. Она, кажется, тоже не сердилась на него за то, как он держался.

— Чего бы ты хотел поесть? Сам понимаешь, в магазин я не ходила.

Она нарочно заговорила о еде. И она права. Им обоим стало как-то проще. С этой же целью она вытряхнула из пепельницы окурок толстой сигары, оставшийся после Района. От этих сигар в доме появился непривычный запах. Райен беспрерывно курил, время от времени вынимал сигару изо рта и удовлетворенно ее разглядывал, а им противно было видеть ее изжеванный липкий конец.

— Открыть банку говядины?

— Лучше сардины или что угодно, только холодное.

— С салатом?

— Можно и с салатом.

На Спенсера навалилась запоздалая усталость. Появилось ощущение, быть может обманчивое, будто он вернулся из далекого путешествия. Разумеется, это еще не конец! Власти наверняка еще будут приезжать и приезжать, многое еще осталось непроясненным. И все же утешительно сознавать, что он с честью выдержал допрос, учиненный Райеном. Не об этом ли думают молча они оба?

Недавно, когда его позвали, он разволновался, увидев, что Кристина притворила за собой дверь кухни. Он принялся ломать себе голову, зачем Кристина ушла из гостиной, как только он вошел; потом по лицу Билла Райена он понял, что она действовала по его указаниям.

Эта пустячная подробность придала всему их разговору некий новый смысл, да это уже был и не разговор. Не зря же Спенсера стали величать «мистером Эшби»! Райен нарочно пустил в ход все уловки, к каким прибегают во время перекрестных допросов: вытаскивал из кармана носовой платок и тщательно его разворачивал, прежде чем погрузить в него нос, или так сосредоточенно затягивался сигарой, словно задумывался над важной уликой.

Присутствие начальника полиции подогревало в нем желание оказаться на высоте, а мисс Меллер, на которую он время от времени косился, служила ему публикой.

— Не буду просить секретаршу перечесть вам то, что вы только что заявили. Полагаю, вы все это помните и не станете отрицать. Вчера вечером вы спустились к себе в кабинет, чтобы проверить работы своих учеников, на вас был в это время коричневый костюм, в который вы одеты и сейчас.

О костюме при Эшби еще разговора не было. Значит, это уточнение внесла жена.

— Окончив проверку, вы вернулись наверх, зашли к себе в спальню и переоделись. Вы надели именно эти брюки?

— Мистер Холлоуэй, будьте добры… — обратился к шефу полиции Райен, глядя поверх головы Спенсера.

Тот приблизился, словно секретарь суда; в руках у него были брюки и рубашка.

— Вы их узнаете, мистер Эшби?

— Да.

— Значит, в этой самой одежде вы спустились вниз и оставались в ней, когда пришла мисс Шерман?

— Когда я заметил ее на пороге моего кабинета, я был в этой одежде.