Кэмпион был искренне рад его видеть. Они были старыми знакомцами, и их глубокая взаимная приязнь объяснялась, как часто бывает, диаметрально разными темпераментами.

Он пожал протянутую руку, и его светлые глаза сощурились. Ясно одно: если в седую голову Оутса и могло прийти немного побездельничать, то Йео был не из тех, кто позволяет себе пустить на ветер полдня прихоти ради.

– Ну как? – широко улыбнулся Йео. – Убедились?

– Да-а, – о чем-то думая, протянул Оутс. – Страшная все-таки вещь – алчность… А ведь в этой газете, возможно, тиснуто сообщение об эксгумации.

– Да она ее не читает, если, конечно, не учит наизусть какой-нибудь стих. Ведь даже ни разу не перевернула страницу, пока мы здесь сидим. – Кэмпион дернул узким подбородком и, наклонив голову, принялся палкой выводить на песке вавилоны. – Палиноды?[1] – немного помолчав, тихо спросил он.

Большие карие глаза Йео сверкнули в его сторону.

– Вижу, пытаетесь заинтересовать ими Кэмпиона? – спросил он Оутса, досадливо поморщившись. – Да, это мисс Джессика Палинод там, на скамейке, мистер Кэмпион. Третья сестра, и сидит она на этом месте каждый день в один и тот же час, невзирая на погоду. Вот вы смóтрите на нее и думаете, что она, как говорится, с приветом…

– А кто другая женщина? – полюбопытствовал Кэмпион, все еще чертивший на песке.

– Это миссис Доун Боннингтон, хозяйка Карчестер-террас, – ответил Оутс. – Она знает, что «подавать нищим нельзя», но когда видит женщину, «позволившую себе так опуститься», то ничего не может с собой поделать и подает. Своего рода предрассудок. Есть люди, которые в таких случаях хватаются за деревяшку.

– Я вам все сейчас расскажу, – вмешался Йео. – Миссис Боннингтон, обычно в это время прогуливая свою собачку, каждый раз видела Джессику. Естественно, она заключила, что бедняжка, мягко говоря, на мели. И миссис Боннингтон взяла за правило давать ей монету. И никто ни разу не остановил ее. Один наш полицейский, обратив внимание, что эта сценка повторяется чуть ли не каждый день, решил напомнить старушке о законе против нищих. Подошел к ней, увидел, чем она занята, и у него духу не хватило сделать выговор.

– И чем же она была занята?

– Разгадывала латинский кроссворд, – с самым простодушным видом ответил Оутс. – Эти кроссворды печатает одна шибко интеллектуальная газета: один – на латыни и два – на английском для детей и взрослых. А этот полицейский, будучи интеллектуалом, помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его, обожает кроссворды, и как раз именно те, которые печатает эта газета. Детские, разумеется. И он, сразу узнав свою любимую страницу с кроссвордами, был потрясен – сидит это пугало и лепит в клеточки букву за буквой, – ну и прошел мимо. На другой день она всего-навсего читала книгу, и он исполнил свой профессиональный долг, – радостно добавил Оутс. – Так знаете, что она сделала? Прочитала ему блестящую лекцию об этике полицейского, присовокупив полкроны.

– Кстати, он уверяет, что никакой полкроны не было, – вставил Йео, и по улыбке, скривившей губы, обычно сложенные в чопорную гримасу, было видно, что история его забавляет.

– Как бы то ни было, у полицейского хватило соображения выяснить ее имя и узнать, где она живет. Потом он вежливо побеседовал с миссис Боннингтон. Объяснил, кому она подает милостыню. Миссис Боннингтон ему не поверила, такой уж это характер, и с тех пор неукоснительно совершает свой маленький акт милосердия, когда думает, что ее никто не видит. Самое интересное то, что мисс Палинод, он в этом убежден, отличается сребролюбием. Говорит, что она просто жаждет этого подаяния и сердится, если миссис Боннингтон не приходит. Ну как, мистер Кэмпион, занятно ведь?

– Честно говоря, нет, – усмехнулся Кэмпион, – приношу тысячу извинений.

– Дело прелюбопытное, – сказал Оутс, пропуская слова Кэмпиона мимо ушей. – Войдет в анналы Скотленд-Ярда. Вы ведь оба знаете, что это за семья? В детстве даже я слыхал о профессоре Палиноде, знаменитом своими литературными эссе, а жена его была поэтессой. Наши Палиноды – их дети. Странные, умные люди, проживающие в пансионе, который был когда-то их собственным домом. Живут не одной семьей, а каждый своим хозяйством. К ним трудно найти подход. Я говорю это как полицейский. И представьте, кто-то из них наверняка отравитель. Вот я и подумал, а ведь это по твоей части…

– Может, оно и по моей, да только дело-то прошлое, – развел руками Кэмпион. – А где же ваше молодое поколение?

Оутс, не поднимая глаз на старого приятеля, ответил:

– Молодой Люк возглавляет отдел по расследованию убийств. Это младший сын старины Билла Люка. Помнишь инспектора Люка? Служил с нашим теперешним старшим инспектором в отделе И. Если Чарльз Люк таков, каким я его себе представляю, думаю, он с этим делом справится. Но конечно, ему нужна помощь… – И, взглянув на Кэмпиона с надеждой, продолжил: – Я хотел бы все-таки посвятить тебя в то, что нам на сегодня известно. Поверь, стоит послушать. Такое впечатление, что в этом деле замешана вся улица.

– Еще раз приношу глубочайшие извинения. Видишь ли, мне представляется, что я знаю об этом деле если не столько же, сколько ты, то почти столько. – У человека в роговых очках был самый несчастный вид. – Нынешняя хозяйка пансиона, в котором они все живут, – продолжил он, – бывшая певичка варьете Рене Роупер, моя старая знакомая. Много лет назад она оказала мне услугу. Я тогда расследовал одно веселенькое дельце – в нем были замешаны красотки из кордебалета. Так вот, сегодня утром она была у меня.

– Просила ее защищать? – хором спросили полицейские.

– Да нет, – рассмеялся Кэмпион. – Рене не ваша дичь. Она очень расстроена убийством, которое случилось у нее в доме. Даже, кажется, двумя. И предложила мне распутать эту историю. К сожалению, пришлось ей отказать, и я чувствую себя порядочной свиньей. Тем не менее я ее выслушал до конца.

– Вот как… – Старший инспектор Йео сидел, сгорбившись, как медведь, на лице его не было и тени улыбки. – Я рационалист, – продолжил он. – Но хотите знать, как бы я назвал это совпадение, мистер Кэмпион? Перстом Божьим. Нет, от этого так просто не отмахнуться. Тут виден Промысел.

Человек в роговых очках поднялся, взгляд его, скользнув по залитой солнцем траве и уткнувшейся в газету фантастической фигурке, остановился на цветочной клумбе.

– Нет, – печально покачал головой он, – нет. Ворон должен прокаркать трижды, и тогда это перст Божий. Пословицу помните?

Ворон трижды прокаркает, беду накаркает.

Идя вверх по гравийной дорожке, человек в роговых очках дошел до самого высокого места, остановился и посмотрел назад. Только что покинутая сцена действия выглядела как лаковая миниатюра: ярко-зеленая трава, муаровая лента дорожки и склонившийся над газетой старый трюфель.

Поколебавшись, Кэмпион вынул из кармана складную подзорную трубу, приставил к глазу – фигурка на скамье мгновенно оказалась на расстоянии вытянутой руки – и первый раз хорошенько ее рассмотрел. Джессика Палинод все еще сидела, уткнувшись в газету, но тут, точно кто ее толкнул, она подняла голову и глянула, как почудилось Кэмпиону, прямо ему в глаза. Конечно, она не видела ни его, ни подзорной трубы – слишком далеко. Ее лицо поразило его: загорелое, черты тонкие, даже изящные, но главное – из-под неровного края картонки, хорошо заметного из-под вуали, на него смотрели глубоко посаженные глаза, в которых светился незаурядный ум. Да, несомненно, ум был отличительным признаком этого лица.

Кэмпион хотел было опустить трубу – ему стало не по себе, как будто он подглядывал в щелку, – и по чистой случайности оказался свидетелем следующей немой сцены: из-за кустов за спиной мисс Палинод появились двое – молодой человек и девушка. Они, скорее всего, нечаянно на нее наткнулись, и в тот миг, как попали в окуляр, юноша остановился, положил руку на плечо девушки, и они, пятясь, стали отступать в кусты.