Под этот нескончаемый монолог Шэн Линъюань погрузился в море сознания. Ему смутно чудилось, будто он вновь вернулся во времена своей юности, когда Сяо Цзи, не желая оставаться в одиночестве, все болтал и болтал рядом, пытаясь привлечь внимание, и зазывал его на прогулку. Он мечтал освежить эти воспоминания всю свою жизнь – и спустя три тысячи лет мечта вдруг стала явью.

Голос Сюань Цзи очищал демоническую ци, бушевавшую в его сознании: она теряла свои темные свойства и становилась мягкой, почти нежной. Процесс восстановления стал идти в разы быстрее, и то, что Шэн Линъюань краем глаза заметил, пережив столкновение с заключенным в чешуйке временем, по крупицам начало складываться.

Брови его величества взлетели вверх от изумления: вой, который он услышал в потоке, на самом деле был шумом моря, смешавшимся с едва уловимым пением.

Это были голоса… русалок?

Шэн Линъюань сосредоточил все свое внимание на песне, с трудом различая слова по нечетким окончаниям.

«Восхваление»… что-то еще… и после что-то вроде «водной глади». В русалочьем языке «небесное пространство» и «водная поверхность» обозначались одним словом.

«Драгоценный камень»… «белый»… «белый драгоценный камень»? Похоже на описание нефрита.

Дальше пелось про что-то «грандиозное и величественное», но слова были слишком неразборчивыми, так что больше ему не удалось ничего понять.

Шэн Линъюань снова и снова прокручивал отпечатавшийся в памяти отрывок песни, и вдруг его осенило: «Подождите-ка. Небо, белые драгоценные камни – нефрит, – грандиозный и величественный… Неужели речь о том самом легендарном…»

– Линъюань, мне больно, – сказал Сюань Цзи на чистом путунхуа, прервав размышления его величества.

Только тогда тот заметил, что крепко ухватился за запястье Сюань Цзи: видимо, не рассчитал силу, когда тянул его, не отпустив даже после «потери сознания».

Вот негодник: при всех с благочестивым видом называет его «ваше величество», а за спиной бормочет «Линъюань» да «Линъюань», да еще и ведет себя так, будто его обидели.

«Ну так потерпи немного, – улыбнувшись, безмолвно ответил Шэн Линъюань, погруженный в глубины своего моря сознания. – Прям уж так больно? Избалованное дитя».

Сюань Цзи, конечно, не мог услышать его ответ, ведь в тот момент пытался прийти в себя.

Надежда подобна ядовитому семени: даже крохотной трещины ей достаточно, чтобы пустить корни и упрямо прорасти. Сюань Цзи изо всех сил пытался себя образумить, но раз за разом терпел поражение, как войско на поле битвы, и коварный голос нашептывал ему: «Стрессовую реакцию обмануть невозможно. Глянь, как сразу бросился тебя защищать, несмотря ни на что».

Сюань Цзи тут же безжалостно ущипнул себя за бедро и с усилием перевоплотился в ярого склочника, пытаясь переспорить свое второе я: «Нет, дело не во мне самом. В моем теле заключена последняя кость Чжу-Цюэ. Если со мной что-то случится, заменить меня будет некем. Так что все это, вероятно, ради… ради общего блага».

Лукавый голос вновь ворвался в его мысли: «Но он стоял от тебя в трех шагах. Никто другой не отреагировал – а он кинулся тебя спасать в ту же секунду».

Скорчив гримасу от боли, Сюань Цзи потер фиолетовый след на бедре, оставшийся после щипка: «Что за чушь! Его величество лучше всех разбирается в законах Неба. Он просто дальновиден. За свою жизнь он перерубил людей больше, чем все эти оперативники вместе взятые. Что удивительного в его быстрой реакции?»

«Ради общего блага, говоришь? Тогда почему он намертво вцепился в тебя, даже в отключке не выпустил?»

Может, он просто забыл… или у него мышцы свело… судороги и все такое…

«Хах!.. А ведь когда-то он ради тебя у кузнечного горна глаз не смыкал, отдавал свою кровь и клинок перековывал – снова и снова!»

А кто не чудачил в юности? Вон, подросток с верхнего этажа вообще сбежал из дома только из-за того, что мать его постер разорвала. Наверняка его величество просто был не в себе от потрясения, когда придворные устроили против него заговор.

«А ведь он так и не женился!»

Сюань Цзи замер.

«Да, когда меч был разбит, он был еще совсем юн. Но в Чиюань он бросился не таким уж и молодым. Помнишь тот день? Он снял тиару, даже императорскую печать и нефритовые подвески оставил своей свите, стоял там один-одинешенек… если не считать бесполезное ржавое барахло, оставшееся от его меча».

Сюань Цзи поднял веки, отяжелевшие так, словно весили несколько тонн, а демонический шепот внутри все продолжал подначивать: «А помнишь тот случай в гробнице на морском дне?»

Сюань Цзи снова сглотнул, вспомнив сцену в гробнице гаошаньского принца, и его сердце забилось сильнее.

Там, на дне моря, посреди обломков усыпальницы, его величество создал для себя ледяной гроб, одиноко противостоя морской температуре. А Сюань Цзи безрассудно ворвался внутрь и разбил его вдребезги. Он думал, что в ответ на это получит несколько ударов клинком, но вместо этого смертоносная ци Демона Небес мягко рассеялась, будто узнала его…

А Шэн Линъюань, изучавший русалочий язык в недрах своего разума, тем временем застыл, как деревянный петух. В его море сознания, которое с таким трудом собралось воедино, вдруг поднялось настоящее цунами, и вся его душа едва не рассеялась вновь.

Когда у Шэн Линъюаня еще было сердце, он изо всех сил старался подавить в себе привязанность кое к кому и в этом деле перепробовал множество способов.

Сначала он подумывал отстраниться, вести себя холодно, но вскоре отказался от этой затеи: как-никак, у Сяо Цзи никого больше не было, кроме него, и, если Шэн Линъюань из эгоистических побуждений отдалится от духа меча, тот останется один-одинешенек, пока не обретет тело, – а кто может сказать, когда это произойдет? Потому все, что смог сделать его величество, – ежедневно ограждать Сяо Цзи от своих мыслей под предлогом «закалки воли» и погружаться в созерцание, снова и снова строя в своей голове мир иллюзий.

В некоторых мечтах он оказывал духу меча исключительное расположение, но, как известно, безмерная радость часто влечет за собой печаль: в конце таких фантазий Сяо Цзи, подобно коварным фаворитам из прошлых времен, сбивавшим государей с истинного пути, настигало всеобщее осуждение. И когда император больше не мог ему покровительствовать, тело Сяо Цзи погибало, а душа испарялась. В других фантазиях дух меча, наконец обретя тело, выглядел молодым и изящным, а сам Шэн Линъюань к тому времени превращался в дряхлого старика, и их юношеская приязнь распадалась вместе с его гниющей плотью. В глазах Сяо Цзи читалось отвращение при виде куриной кожи и журавлиных волос повелителя, и тот не находил себе места от стыда. Были и иные грезы: в них Сяо Цзи беззаботно жил в мече Демона Небес, сопровождая Шэн Линъюаня везде и всюду. Но сколько продлится дружба между человеком и духом? Разлука неминуема, счастливые дни канут в небытие, и тоска день ото дня будет точить сердце Сяо Цзи.

Иными словами, какой бы исход ни представлял Шэн Линъюань, ни один из них не был благоприятным.

Вот так, в пору молодости, когда люди только начинают открывать для себя радость общения, его величество сам себе соорудил духовную клетку, в которой раз за разом переживал горечь разбитого сердца. Спустя тысячу дней и ночей меч Демона Небес наконец отделился от его позвоночника и пришел в восторг, встретившись с миром. А Шэн Линъюань настолько прочно укрепился в роли старшего брата, будто закопал себя в землю на глубину в три тысячи чи, не оставив себе никакого выхода.

Впоследствии в присутствии Сяо Цзи император мог даже спокойно обсуждать с Дань Ли заключение брака или в шутку отправлять Вэй Юня на поиски души медного молота, чтобы сосватать ей духа меча Демона Небес и тем самым как следует проучить избалованного Сяо Цзи.

Духу меча не нравилось имя Тун: он считал его недостаточно величественным, и, коли оно было ему не по вкусу, Шэн Линъюань решил сохранить его для своего первенца, чтобы навсегда стать для Туна отцом.