Бледно-голубой проход извивался, то и дело меняя форму, уносясь в безграничную неизвестность.

На пороге покоилось тело Хэ Цуйюй: лицо ее казалось безмятежным, а меж бровей поблескивала русалочья чешуя размером с ноготок. При жизни матушка Юй в своих злодеяниях перешла все границы, но после смерти, заточенная во временном промежутке, она обрела мрачный и таинственный образ: божественный, но в то же время жуткий.

Здесь не было видно ни неба, ни солнца, ни звезд, ни даже земли. Вокруг невозможно было найти ни одного источника света, и потому ни предметы, ни люди не отбрасывали теней. Прошлое в этом месте казалось померкшим, а будущее – туманным, лишь настоящий момент ощущался во всей своей ясности.

Даже Шэн Линъюань на мгновение забыл о смертных, посмевших противиться его приказу, и с головой погрузился в вечность этого «настоящего».

Вдруг тишину нарушил шум морских волн и пение русалок. Звуки то приближались, то уносились вдаль, плавая в безбрежном пространстве, и Шэн Линъюань мгновенно пришел в себя. Все его тело покрылось холодным потом… и только правая рука оставалась теплой: невесть когда Сюань Цзи успел ухватить его за запястье и намертво сжать пальцы, словно одно легкое дуновение ветра могло вновь лишить его старого друга.

Шэн Линъюань попытался высвободиться из его хватки, и Сюань Цзи вздрогнул, словно заснул на уроке, а учитель разбудил его, швырнув в него тряпкой. Он растерянно уставился на его величество с невинным и несколько обиженным выражением лица.

Старого демона этот взгляд обжег сильнее пламени Чжу-Цюэ, и он, лишь мельком глянув на Сюань Цзи, тут же отступил на три чи, не осмелившись высказать недовольство.

Шэн Линъюань, не поднимая глаз, достал из-за пазухи старенький сюнь и, набрав полную грудь воздуха, принялся дуть: глиняный инструмент пронзительно завыл, возвращая в сознание любопытных оперативников, решивших разведать обстановку.

Заботиться о них Шэн Линъюань не горел желанием и лишь, махнув рукой, бросил короткий приказ:

– За мной.

Не успеют – пусть пеняют на себя. Раз посмели не подчиниться императорскому указу, то и не ждите, что его величество протянет вам руку помощи.

Все оперативники, за исключением Чжан Чжао, были стреляными воробьями и тут же насторожились. Затаив дыхание, они послушно последовали за Шэн Линъюанем.

– И насколько длинный этот путь? – осторожно припрятав чешую русалки, шепотом спросил Чжан Чжао. – Неудивительно, что матушка Юй не осмелилась сюда зайти, имея в запасе лишь тридцать секунд.

– Трудно сказать, – бросил Сюань Цзи. Его взгляд все еще был прикован к его величеству. – Этот вход – временной промежуток. Мы не знаем, что внутри. Может, ты войдешь с одной стороны и просто выйдешь с другой. А может, будешь идти сотни тысяч лет, но так отсюда и не выберешься. Или вообще пойдешь задом наперед, выйдешь в какой-нибудь юрский период, а там тираннозавр притаился и ждет тебя, чтобы пожать тебе руку.

Чжан Чжао торопливо сунул руку в карман и сжал секундомер:

– Незачем мне такое гостеприимство.

– Если это время, – продолжал размышлять Сюань Цзи, уставившись в спину Шэн Линъюаня, – то на каком моменте оно остановилось? В день изгнания гаошань? А что тогда с русалками? Здесь могут быть живые русалки?

Согласно легенде, владыка морских глубин, рожденный в любви, высокой, как небо, и ненависти, глубокой, как море, лил слезы, что превращались в жемчужины, и умер от непереносимой привязанности. В детстве Сюань Цзи слышал предания о тех больших рыбах, всегда горячо интересовался ими и часто жалел, что родился слишком поздно и не смог увидеть своими глазами, как их лазурные хвосты рассекают волны.

И хотя на русалочьем языке он говорил со странным акцентом, он всегда мечтал, чтобы с ним обращались как с русалкой.

А еще Сюань Цзи помнил, как он, смущаясь, поделился с Шэн Линъюанем своими юношескими тайнами и фантазиями, но тот, выслушав духа меча, совсем ничего не понял и лишь усомнился в чистоте его происхождения: может, в нем текла кровь какого-нибудь пеликана? А иначе зачем крылатому существу так интересоваться рыбами?

Шэн Линъюань, считая себя внимательным другом, даже принес Сюань Цзи белого амура с пустым взглядом в качестве домашнего питомца. Однако рыба любимцем не стала и, повзрослев, тут же отправилась на стол в качестве ужина.

Сюань Цзи со временем осознал, что клана русалок в этом мире больше не существует и каждая строка в людских письмах наполнена тоской и одиночеством. Поэтому он и мечтал стать русалкой – чтобы полностью отдаться слепому чувству и умереть от тоски.

Однако у него не было возможности ни безответно любить, ни страдать. Он все еще не умер, не имел ничего общего с жителями глубоких морей и до сих пор умел плавать разве что по-собачьи.

Пока Сюань Цзи предавался мыслям, Шэн Линъюань вдруг остановился: бесконечный проход, который они еще мгновение назад видели снаружи, ни с того ни сего исчез, оставив после себя лишь завесу ослепляющего белого света. Обернувшись, спутники обнаружили, что дорога позади тоже пропала, а сами они, словно призраки, повисли прямо в воздухе.

В следующее мгновение завеса закрутилась, как в калейдоскопе, взорвавшись бесчисленным множеством различных изображений.

Все инстинктивно сгрудились поближе, в ужасе наблюдая, как на световом экране вздымаются величественные горы и разверзается океан. Затем послышался отдаленный птичий крик: это Кунь-Пэн вихрем взмыла в небо. Гигантские четвероногие звери спустились на землю, зеленый дракон Цин-лун пронесся сквозь облака, священная черепаха Шэньгуй погрузилась в море, а Чжу-Цюэ расправила крылья в бушующем пламени – так рождалось и плодилось все сущее.

Затем картина вновь переменилась: небо вдруг раскололось, и огненные шары градом обрушились на землю. Целые леса полыхали, живые существа, плача и крича, бросились прочь, и даже поверхность моря, казалось, была охвачена пламенем.

– Это… время? – спросил Сюань Цзи, невольно затаив дыхание.

Шэн Линъюань шикнул на него, пристально уставившись на световую завесу.

На ней было запечатлена вся история после сотворения мира: все его самые яркие взлеты и падения.

Неизвестно, как долго бушевало это разрушительное пламя, но оно выжгло все дотла, оставив после себя лишь бесплодные земли да мертвую тишину. А затем хлопья снега – словно пепел кальпы – плотно усыпали собой ужасающие ожоги земли.

Спустя десятки, сотни… тысячи лет безмолвия ледники не спеша двинулись на север, и погода наконец смягчилась. На преобразившейся суше стали медленно таять снега, и в один прекрасный день семена, прятавшиеся под землей, дали ростки.

Тай-Суй перевернулся, а Цзешишань обратилась в мелкий песок.

И, начиная с рыб и мелких жучков, одно за другим появились живые существа.

Лишь в Наньмине еще теплилось пламя скверны. Зияло, словно ужасная рана.

В самой глубине ущелья пробудился громадный бронзовый треножник и раздался нежный птичий крик: последний наследник клана Чжу-Цюэ появился на свет из сосуда Неба и Земли, с того самого момента слившись с Алой Бездной воедино.

В отдаленных горных ручьях расцветал клан демонов; на пустынных землях люди, еще глупые и нагие, с любопытством и трепетом озирались вокруг; а в глубинах морей русалки били своими переливающимися хвостами по волнам и игриво улыбались.

Священная гора Дунчуань выбрала себе любимцев; морские странники, находившиеся под покровительством русалок, воображали очертания больших кораблей; бушующее пламя запечатлело тени предков на дне ущелья Наньмин, и со временем там появился особенный род – клан Теней. На горных утесах они подражали Чжу-Цюэ, имитируя, как она сгибает шею, поднимает крылья и приземляется, превращаясь в бессмертного.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.