Маша стояла у кухонного окна, держа в руках чашку остывшего кофе. За стеклом серое октябрьское утро медленно разгоралось тусклым светом, и капли дождя, как слезы, скользили по подоконнику. Дом молчал — непривычно, почти тревожно. Девочки еще спали после вчерашних занятий в университете. Саша ушел рано, пробормотав что-то о встрече с клиентом.

Двести пятьдесят квадратных метров пустоты.

Она поставила чашку в раковину, автоматически включила воду. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она вставала в этом доме первой, готовила завтраки, стирала, убирала, гладила рубашки Саши и платья девочек. Пятнадцать лет она была мамой чужим детям, которые давно стали своими. Ева называла ее просто Машей, но иногда, когда болела или грустила, шептала «мам» — тихо, почти незаметно, будто боясь, что это слово может разрушить хрупкое равновесие их жизни.

Маше было сорок пять, когда она поняла, что стала невидимой.

Не сразу. Постепенно. Саша все чаще задерживался на работе, все реже спрашивал, как она провела день. Дети выросли — у каждого своя жизнь, свои заботы. Никита живет отдельно с семьей. Ева и Ника ворковали в своих комнатах, обсуждали мальчиков, учебу, планы на будущее, и Маша слышала эти голоса через стены, чувствуя себя охранником чужого счастья.

Она не жаловалась. Никогда. Это был ее выбор — выйти замуж за мужчину с тремя детьми и женой, которая просто устала и уехала. «Временно», — сказала тогда Кира, сгружая вещи в машину. — «Мне нужно время». Прошло пятнадцать лет.

Маша прошла в гостиную, посмотрела на огромный диван, который она выбивала вчера, на ковер, который чистила на прошлой неделе, на стеклянные полки с книгами, которые никто не читал, но которые она протирала от пыли каждую субботу. Дом Саши. Всегда был его домом. Она жила здесь, как гостья, которая просто задержалась слишком надолго.

Телефон завибрировал на столе. Маша взяла его, скользнув пальцем по экрану.

Сообщение от Саши: «Сегодня поздно буду. Не жди с ужином».

Коротко. Без смайликов, без «целую», без всего того, что когда-то было между ними. Маша убрала телефон в карман халата и вздохнула. Нужно было начинать день — сходить в магазин, приготовить обед, постирать белье. Никита вчера пролил кофе на рубашку, нужно было застирать пятно. Ева просила погладить ее любимое платье. Ника...

Звонок в дверь прервал ее мысли.

Маша замерла. В половине девятого утра никто не приходил. Соседи? Почтальон? Она подошла к двери.

На пороге стояла женщина. Высокая, стройная, в элегантном плаще и с дорожной сумкой в руке. Волосы — каштановые, слегка вьющиеся — были аккуратно уложены. Лицо... Маша видела это лицо на фотографиях, в гостиной, в комнатах детей.

Кира.

Они стояли друг напротив друга — две женщины, чьи жизни переплелись пятнадцать лет назад, не встречаясь. Кира окинула Машу быстрым, оценивающим взглядом — от выцветшего домашнего халата до растрепанных волос, собранных в небрежный пучок. Маша молчала, сжимая дверную ручку так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Ты Маша, — сказала Кира. Не спросила — констатировала. — Мне нужно поговорить с Сашей. Он дома?

— Нет, — Маша удивилась собственному голосу: он звучал ровно, спокойно. — Он на работе.

— Понятно. — Кира кивнула, переложила сумку из одной руки в другую. — Тогда я подожду. Можно войти?

Маша отступила в сторону, не в силах вымолвить ни слова. Кира переступила порог, сбросила туфли, огляделась по сторонам. Ее взгляд скользил по стенам, по лестнице на второй этаж, по гостиной — знакомый, оценивающий взгляд хозяйки, вернувшейся домой после долгого отсутствия.

— Дом почти не изменился, — произнесла она, больше для себя. — Разве что мебель другая.

Маша закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Внутри все сжалось в тугой узел.

— Зачем вы приехали? — тихо спросила она.

Кира повернулась, и на ее лице мелькнула улыбка — легкая, почти извиняющаяся, но в глазах читалась сталь.

— Я вернулась за своей семьей, Маша. Пятнадцать лет — это достаточно. Я готова быть здесь. Быть с ними. Быть... дома.

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как камни. Где-то наверху раздался скрип — кто-то из девочек проснулся. Маша услышала шаги, и ее сердце забилось еще сильнее.

Кира подняла голову, всматриваясь в лестницу, и на ее лице появилось выражение, которого Маша никогда не видела на собственном: жадное, голодное ожидание встречи с детьми.

— Это Ева? — прошептала Кира. — Или Ника?

Маша не ответила. Она просто стояла у двери, понимая, что жизнь, которую она строила пятнадцать лет, только что дала трещину

По лестнице спускалась Ника — босиком, в старой футболке Никиты и домашних шортах, с растрепанными волосами и заспанным лицом. Она зевала, не глядя по сторонам, и уже открыла рот, чтобы попросить Машу сварить кофе покрепче, когда замерла на последней ступеньке.

Взгляд девушки метнулся от Маши к незнакомой женщине в гостиной. Секунда тишины. Две. Три.

— Мама? — голос Ники дрогнул, стал тонким, детским.

Кира шагнула вперед, и на ее лице расцвела улыбка — искренняя, широкая, материнская.

— Никочка... Боже, как же ты выросла. Ты совсем взрослая.

Ника стояла как вкопанная, переводя взгляд с Киры на Машу и обратно. Пальцы вцепились в край футболки, комкая ткань. Маша видела, как девочка — нет, уже не девочка, девушка — пытается понять, что происходит, что чувствовать, как реагировать.

— Ты... — Ника сглотнула. — Ты вернулась?

— Вернулась, солнышко. — Кира сделала еще шаг. — Я так по вам скучала. По всем. Можно я тебя обниму?

Ника не двинулась с места. Ее взгляд снова метнулся к Маше — быстро, ищущий, словно спрашивающий разрешения или объяснения. Маша хотела что-то сказать, но горло сдавило, и она лишь беспомощно прижала ладони к бокам халата.

В этот момент сверху донесся другой голос — уверенный, звонкий:

— Ник, а где моя синяя кофта? Я точно помню, что она...

Ева появилась на площадке второго этажа, в наушниках, со смартфоном в руке, и тоже замерла, увидев картину внизу. Она медленно сняла наушники, опустила их на шею.

— Что происходит? — спросила она, оглядывая всех троих.

Кира развернулась к ней, и в ее глазах блеснули слезы.

— Евочка... Моя девочка.

Ева спустилась по лестнице медленно, осторожно, словно боясь, что видение исчезнет. В отличие от младшей сестры, она всегда была более сдержанной, более закрытой. Маша помнила, как тяжело давались Еве первые годы — она не хотела принимать новую женщину в доме, отталкивала попытки сближения, молчала за ужином, пряталась в своей комнате. Потребовалось почти три года, чтобы девочка начала оттаивать, и еще два, чтобы впервые случайно назвать Машу мамой, а потом расплакаться от собственных слов.

— Мама, — повторила Ева, остановившись рядом с сестрой. Голос был ровным, но Маша слышала в нем напряжение. — Это... неожиданно.

— Я знаю. — Кира вытерла уголки глаз. — Я должна была предупредить, позвонить. Но я так боялась, что вы не захотите меня видеть, что...

— Пятнадцать лет, — перебила Ева. — Пятнадцать лет ты не была здесь.

— Я знаю, Евочка. И я готова все объяснить. Готова... — Кира запнулась, посмотрела на Машу, потом снова на дочерей. — Я вернулась, чтобы все исправить. Быть с вами. Я так много потеряла, но теперь...

— Где папа? — резко спросила Ника, и Маша поняла, что девочка пытается удержать ситуацию под контролем, найти опору.

— Он на работе, — тихо ответила Маша, и все три женщины посмотрели на нее. Впервые за эти минуты она заговорила, и голос прозвучал чужим, отстраненным. — Вернется поздно.

— Ты позвонишь ему? — Кира повернулась к Маше, и в ее взгляде было что-то требовательное, словно она уже вернула себе право распоряжаться в этом доме. — Скажешь, что я здесь?