– Взбодриться?

– Ну да, пропустить рюмку-другую.

– В смысле, выпить спиртного? Но я не пью.

– То есть как?

– За всю жизнь ни капли не выпил.

Признаться, мною овладели сомнения. Насколько мне известно, чтобы развязать язык, настоятельно рекомендуется влить в себя умеренный мех вина.

Однако, если дело действительно обстоит так, как утверждает Гасси, ничего не попишешь.

– Ладно, придется перебиться газировкой, но тебе необходимо показать все, на что ты способен.

– Я пью только апельсиновый сок.

– Хорошо, пусть будет апельсиновый сок. Скажи, Гасси, положа руку на сердце, неужели ты действительно любишь эту мерзость?

– Очень люблю.

– Тогда и говорить не о чем. А теперь давай вкратце повторим, надо убедиться, что ты правильно запомнил основные положения. Итак, мерцая, гаснет вечерний свет…

– Затем – звезды – ромашки на лугах господа бога.

– Сумерки навевают на тебя грусть.

– Потому что я влачу одинокую жизнь.

– Далее следует описание одиноких вечеров.

– Затем вспоминаю день, когда впервые ее увидел.

– Не забудь ввернуть про сказочную принцессу. Потом скажи, что хочешь сообщить ей нечто важное. Испусти пару тяжелых вздохов. Затем хватай ее за руку и приступай к делу. Молодец, все запомнил.

Удостоверившись, что недотепа усвоил сценарий и процесс, можно надеяться, пойдет в предусмотренном мною направлении, я припустил к дому.

Войдя в гостиную и бросив беспристрастный взгляд на девицу Бассет, я почувствовал, что благодушное легкомыслие, с которым я ввязался в эту авантюру, слегка пошло на убыль. Узрев ее перед собой в непосредственной близости, я внезапно осознал, что влип по уши. При одной мысли о прогулке с этой малохольной особой я ощутил крайне неприятную слабость. Невольно мне вспомнилось, как в Каннах, оказываясь в ее обществе, я тупо на нее таращился, втайне мечтая, чтобы какой-нибудь спасительный автомобилист-лихач избавил меня от мучений, врезавшись в несносную зануду пониже спины. Кажется, я уже яснее ясного дал понять, что эту барышню никак нельзя отнести к числу моих приятельниц, о которых так и хочется сказать: свой в доску парень.

Однако слово Вустера нерушимо. Вустеры могут дрогнуть, но никогда не отступят от взятых на себя обязательств. Только самое изощренное ухо уловило бы дрожь у меня в голосе, когда я спросил Мадлен, не хочет ли она немного погулять.

– Чудный вечер, – сказал я.

– Да, прелестный, не правда ли?

– Прелестный. Прямо как в Каннах.

– Ах, какие прелестные вечера стояли в Каннах!

– Прелестные, – сказал я.

– Прелестные, – вздохнула девица.

– Прелестные, – сказал я.

Тема погоды вообще и на Французской Ривьере в частности была исчерпана. Тем временем мы вышли на открытые просторы, и Бассет принялась ворковать, восхищаясь красотами пейзажа, а я бубнил: «О да… Чудно… Изумительно… Прелесть…», ломая голову, как ловчее приступить к делу.

ГЛАВА 10

Все сложилось бы иначе, невольно думал я, будь на месте придурочной Бассет нормальная девушка, которой можно запросто звякнуть по телефону и пригласить прокатиться с ветерком в моем спортивном авто. Я бы тогда глазом не моргнув сказал: «Послушай!», а она бы ответила: «Что?» И я бы сказал: «Знаешь Гасси Финк-Ноттла?» А она бы сказала: «Да». И я бы сказал: «Он. в тебя по уши влюблен». А она бы захихикала: «Как! Этот недотепа? Ну, спасибо, ты меня насмешил» или, может быть, заинтересовалась: «Слушай, вот здорово! Выкладывай подробности».

В любом случае я бы в два счета все выяснил. А с Бассет так не поговоришь, и думать нечего. С ней надо тянуть резину, и чем дольше, тем лучше. Из-за вечных глупостей с переходом на летнее время мы вышли на открытые просторы в тот час, когда сумерки не спешат уступать место вечерним теням и краешек солнца все еще выглядывает из-за горизонта. Звезды только начинают проклевываться, в воздухе снуют летучие мыши, сад полон удушающего аромата тех белых цветов, которые только к концу дня дружно принимаются за работу, – словом, «мерцая, гаснет вечерний свет, торжественным покоем воздух дышит», и на Бассет все это, видимо, производило самое пагубное действие. Глаза у нее расширились, и на физиономии откровенно обозначилась готовность к восторгам, которых вожделела ее душа.

Весь ее вид недвусмысленно говорил, что она ждет от Бертрама чего-то упоительного.

При таком раскладе разговор, сами понимаете, не клеился. В тех случаях, когда обстоятельства требуют от меня душевных излияний, я не могу выжать из себя ни слова, как, впрочем, и все мои приятели по клубу «Трутни». Помнится, Понго Туистлтон рассказывал, как однажды лунной ночью они с барышней плыли в гондоле и он всего один раз заставил себя открыть рот: рассказал бородатый анекдот об итальянце, который так хорошо плавал, что его взяли регулировщиком уличного движения в Венеции.

Понго уверял, что чувствовал себя последним идиотом, а девица вскоре заявила, что становится прохладно и пора возвращаться в гостиницу.

Итак, наша беседа увяла на корню. Легко было наобещать Гасси, что подготовлю девицу разглагольствованиями о разбитых сердцах, однако теперь я не представлял себе, как завести разговор. Между тем мы подошли к пруду, и тут ее наконец прорвало. Представьте себе мою досаду – эта дуреха принялась восхищаться звездами.

Мне-то какой от них толк.

– О, посмотрите! Посмотрите! – верещала она.

Как вы, наверное, уже догадались, девица Бассет была профессиональной созерцательницей красот. Я заметил за ней эту черту еще в Каннах, где она со свойственной ей глупой восторженностью непрерывно привлекала мое внимание к разным разностям: «О, посмотрите, французская актриса! Ой, посмотрите, бензоколонка! Ах, какой закат! О, Мишель Арлен! [15] О, продавец темных очков! О, какое бархатно-синее море! Ой, смотрите, бывший мэр Нью-Йорка в полосатом купальном костюме!»

– О, посмотрите, какая хорошенькая звездочка, там, в вышине, совсем одна!

Я посмотрел, куда она указывала, и действительно увидел небольшую звезду, обособленно болтавшуюся над купой деревьев.

– Ну да, – сказал я.

– Наверное, она ужасно одинока.

– Ну, это вряд ли.

– Должно быть, какая-нибудь фея лила слезы…

– А?

– Разве вы не знаете? «Когда фея роняет слезинку, на Млечном Пути рождается звездочка». Вы когда-нибудь размышляли над этим, мистер Вустер?

Не размышлял, но, по-моему, это весьма маловероятно, к тому же никак не вяжется с прежними утверждениями этой дурехи о том, что звезды – это ромашки на лугах господа бога. Не могут же звезды быть и тем и другим одновременно.

Однако мне не хотелось ни анализировать, ни подвергать критике эту абракадабру. Впрочем, я ошибался, полагая, что звезды – неподходящий предмет, чтобы навести разговор на интересующую меня тему. До меня вдруг дошло, что они дают прекрасную зацепку:

– Когда говоришь о слезах…

Но девица уже переключилась на кроликов, которые прыгали в траве справа от нас.

– О, посмотрите! Малютки крольчата!

– Я хотел заметить, что, говоря о слезах…

– Вы любите этот час, мистер Вустер, когда солнышко ложится спать, а малютки кролики выбегают из норок, чтобы полакомиться травкой? Когда я была маленькая, я думала, что кролики – это гномики, и если затаить дыхание и не шевелиться, то можно увидеть сказочную принцессу.

Сдержанно кивнув в знак того, что ничего другого я от нее и не ожидал, я вернулся на исходные позиции.

– Так вот, если говорить о слезах, – твердо произнес я, – то вам, наверное, будет интересно узнать, что в Бринкли-Корте есть разбитое сердце.

Кажется, ее задело за живое. Она тотчас закрыла кроличью тему. Лицо, до этой минуты пылавшее, надо полагать, восторгом, сразу приняло кислое выражение. Она надрывно вздохнула, издав шипяще-свистящий звук, будто кто-то сжал рукой резинового утенка.

вернуться

15

Майкл Арлен (1895 – 1956) – английский писатель, родившийся в Болгарии.