Я усмехнулся одними губами. Еще немного, и мы изобретем полноценный язык тактических жестов. Уже сейчас мы дошли до того, что сложнейшие приказы — «внимание», «вижу цель», «обходить с фланга», «снять часовых» — можно было объяснить всего лишь движением кисти и комбинацией пальцев одной руки, не издав ни звука.

Глеб увидел впереди очередной заслон. Судя по жестам — охранение серьезное, но он брался утверждать, что шанс сработать в абсолютной тишине у нас есть. И я прекрасно понимал: вся эта виртуозная игра пальцами, которую сейчас демонстрировал де-юре командир нашего передового отряда, предназначалась лично мне.

Глеб сдавал экзамен. Своего рода выпускной тест на профпригодность, где я, главный экзаменатор, принимал непосредственное участие, хотя сознательно оставался в условном резерве, чуть позади, готовясь в случае провала поддержать отход группы плотным огнем из штуцеров.

Два десятка отборных русских бойцов, словно призраки, сперва по-пластунски, а затем приподнявшись и согнувшись в три погибели, грамотно рассредоточились по небольшой заснеженной площади. Шестеро из них сжимали в руках тяжелые арбалеты — самое надежное и тихое оружие для снятия часовых на средней дистанции. Они взяли сектор на прицел.

Сам Глеб вытащил из ножен свой длинный, тяжелый нож, тускло блеснувший в свете луны, и скользнул в тень, отправляясь за своей жертвой.

Надо отдать шведам должное: в своей воинской педантичности их армия могла бы сравниться разве что с армией пруссаков, да и то образца Фридриха Великого. Службу они несли исправно. Здесь, на посту, никто не спал, бодрствовали, пусть и прислонившись к алебарде. А объект перед нами был архиважным: судя по усиленным патрулям и рядам подвод, это был тот самый, главный и самый большой склад с порохом и боеприпасами, питающий осадную артиллерию. Охранялся он тщательно.

Глеб подобрался к штабелям ящиков почти вплотную. Замерев за бочкой, он поднял с земли несколько мелких камушков и щелчком бросил их в сторону пустых телег.

Камешки сухо стукнули по дереву. Жертвы — два рослых шведских мушкетера, переминаясь с ноги на ногу от холода — моментально отвлеклись на звук. Оба одновременно выкрутили головы в противоположном от Глеба направлении, вскидывая мушкеты.

Этой секунды хватило.

Черной тенью Глеб метнулся из-за укрытия. Два резких, невероятно быстрых и хирургически выверенных удара. И два трупа. Ну, или почти трупа.

Глеб ударил обоих сзади, точно в сонные артерии на шее, тут же подхватывая оседающие тела, чтобы не брякнула амуниция. Теперь эти бравые шведские воины, захлебываясь собственной кровью, лишь судорожно задыхались и тихо хрипели, не в силах произнести ни единого громкого звука. Сработано чисто. В нынешней ситуации подобные жестокие действия были не просто оправданы — они были единственно верными.

Нельзя сказать, что ночной Новгород пребывал в могильной тишине. Со стороны посадов то и дело доносились жуткие звуки: истошно кричали и плакали русские люди, запертые шведами в холодных звериных загонах. То и дело сухой треск разрывал морозный воздух — это происходили спорадические выстрелы, причем чаще всего били со стен самой крепости. Подозреваю, защитники палили во тьму, едва уловив малейшее движение, пытаясь держать осаждающих в напряжении.

Этот звуковой фон был нам на руку. Небольшой шум возни или хрип часового легко терялся в общем гуле. Но мы знали точно: если здешние охранники поднимут истошный крик, или если вдали от крепости, прямо у складов, прогремят незапланированные выстрелы — нас обнаружат моментально. И тогда вместо диверсии мы получим братскую могилу.

Я уже собирался дать знак арбалетчикам продвигаться дальше, к пороховым бочкам, как вдруг из темноты, со стороны дощатой караулки шведов, раздался странный, ритмичный звук:

— Тук-тук-тук-тук-тук!

Так что выходило, что в этот момент, прикрывая группу, стреляли по шведам только семеро моих бойцов. А вот остальные работали заряжающими: они очень быстро перезаряжали тяжелые винтовки и передавали их стрелкам, предоставляя тем возможность не отвлекаться и совершать исключительно точные, прицельные выстрелы.

Охрана склада, состоявшая из двадцати трех человек — из которых, как выяснилось, больше половины откровенно и крепко спали в караулке, — была очень быстро, жестко и профессионально помножена на ноль.

Мы полностью контролировали все подходы к складу. Но уже было очевидно, что время неумолимо пошло на секунды. Если мы сейчас же не уйдем, здесь окажется такое чудовищное количество поднятого по тревоге неприятеля, что нам просто не хватит взятых с собой пуль для их уничтожения. Нас задавят массой.

Быстро, даже быстрее, чем мы отрабатывали на тренировках, Глеб стал подавать условные сигналы на немедленный отход. По изначальному плану операции на то, чтобы грамотно заминировать самый большой шведский склад осадного парка, давалось ровно три минуты. Но не прошло и половины от этого времени, как русские бойцы, уже не таясь, в полный рост и со всей мочи устремились прочь от смертельно опасных штабелей.

— Бах! Бах! Бах! — дружно, перекрывая подходы, заработали мои штуцерники, снимая выбегающих из темноты шведских патрульных.

— Ба-бах! — с гулким треском стали разрываться ручные гранаты, брошенные из гаковниц в сторону палаток подкрепления.

— Поджигай завесу! — хрипло приказал я, отходя последним.

Тут же вспыхнули — а вернее, густо и едко задымились — заранее подготовленные связки разного тряпья. С одной стороны, они были щедро пропитаны горючей смесью, а с другой — оставлены влажными. Специально, чтобы жирного, черного дыма было как можно больше. Ночная темнота, помноженная на плотную дымовую завесу… Уже через минуту мы оказались практически невидимы для ослепленного и дезориентированного противника и имели возможность преспокойно, без паники отправиться к месту эвакуации, где в леске нас ждали верные кони.

Но мы не успели отойти далеко.

— Ба-бах-бах!!! — страшный грохот, громче любого грома при самой сильной летней грозе, разорвал ночь.

Это начали цепной реакцией детонировать шведские бомбы, с ревом взрываться их огромные пороховые бочки, со свистом разлетаться во все стороны смертоносная картечь. Огненный смерч взметнулся над лагерем, озарив новгородский кремль багровым светом.

Не сообразили наши враги до самого конца, что именно мы собирались сделать в их тылу. Или, обнаружив диверсантов, наивно посчитали, что раз мы, убегая, не бросили пылающий факел в сторону тех десятков шатров, которые и составляли один гигантский пороховой склад — значит, мы ничего серьезного и не сделали. Просто налет.

Нет, мы очень даже сделали. И использовали мы для этого хитроумную шрапнель — вернее, особые замедлительные трубки в толстых чугунных оболочках, внутри которых медленно, но верно тлела горючая смесь, прожигая путь к основному заряду.

Я физически почувствовал под ногами мощную дрожь земли. Что такое настоящее землетрясение, я прекрасно знал еще из своей прошлой жизни. Да и когда мы воевали в Крыму, землю там дважды потряхивало знатно. Так что сейчас, на одних лишь древних рефлексах, я в какой-то степени изрядно испугался. Все же я живой человек, и если в критическую секунду не успеваю включить холодный разум, то непременно, руководствуясь первобытными инстинктами, иду на поводу у бушующего адреналина.

Земля ходуном ходила от множества слившихся воедино, невероятно мощных взрывов. Мы отбежали уже метров на четыреста, и то я боковым зрением заметил, как одного из наших воинов что-то с глухим стуком очень сильно лягнуло в плечо. От страшного удара он кубарем полетел в снег, но тут же был подхвачен под мышки товарищами, которые волоком потащили раненого русского бойца на себе.

Это даже сюда, до нас, и не сказать, чтобы совсем на излете, долетала тяжелая вражеская картечь и куски разорванных пушек. А что же сейчас творится там, в самом эпицентре этого огненного ада, и в ста-двухстах метрах от него⁈ А ведь там, вокруг складов, стояло немало шведских палаток, где до этой минуты мирно спали потомки викингов. Да и мы своими отвлекающими выстрелами стянули туда огромное число вражеских солдат, которые стремились подойти ближе к охраняемому объекту. Теперь эти толпы, видимо, в панике делают обратное — с воплями убегают от ревущего пламени.