Над моей головой и совсем рядом, сбоку, с мерзким визгом тоже просвистели то ли шальные мушкетные пули, то ли увесистые картечины. Но этот звук подействовал на меня, словно бы ободряющий крик тренера на финишной прямой. Свист металла заставил меня резко ускориться, и уже скоро мы, тяжело дыша, забегали за спасительный холм, густо поросший лесом, где в лощине фыркали и переступали с ноги на ногу наши кони.

— По коням! На базу! — хрипло приказал я, вскакивая в седло.

Хотя я прекрасно понимал: у подавляющего большинства наших разгоряченных боем парней сейчас возникло непреодолимое, жгучее желание остаться на холме. Просто чтобы посмотреть на плоды своих трудов — что же там, в шведском лагере, произошло, и каковы реальные масштабы разрушений от нашей диверсии. Зарево пожара над лесом стояло знатное.

Но рисковать людьми я не имел права. Как минимум, я был абсолютно уверен в одном: этой ночью мы не просто сожгли их порох. Мы очень, очень сильно опустили хваленый моральный дух врага.

Спустя час бешеной скачки мы были на базе.

Это была небольшая, затерянная в лесах деревушка, которую местные жители в спешке оставили при первом же приближении шведских разъездов. Большинство крестьян разбежались по разным направлениям, чаще всего по старинке уходя в глухие леса и непроходимые болота. Там у многих испокон веков были спрятаны охотничьи заимки или тайные рыбацкие стоянки. И сейчас в этих лесных схронах ютились не только жители этой конкретной деревни, но и беженцы из других сожженных посадов.

А нам эти брошенные, почерневшие от времени избы подходили как нельзя лучше. Самое то для организации скрытной партизанской базы. Три таких пустых деревни, разбросанных вокруг Новгорода, — это и есть наш тыл, наша опорная сеть. Подобраться к этим деревням по занесенным снегом тропам было не так чтобы сложно, но, судя по выбитым дверям и разграбленным погребам, шведы здесь уже побывали. Побывали, поняли, что брать больше нечего — ни еды, ни фуража, — и ушли.

Конечно, они могли бы расположить здесь свой личный состав на постой. Но это имело бы смысл, только если бы они раза в три увеличили общую численность своих осадных войск. А так, им и без того вполне хватало места: они с комфортом располагались в самом Новгороде (точнее, в захваченных посадах вокруг кремля) и в самых ближайших, богатых поселениях, плотным кольцом сжимая горло древнему городу. В эту лесную глушь соваться им было без надобности. И это было нашим главным козырем.

Я ввалился в жарко натопленную избу — одну из трех на всю деревню, где имелось некое подобие нормальной, «белой» печи. По крайней мере, кирпичная труба исправно выводила дым за пределы жилища, в то время как остальные избы по старинке топились по-черному, выедая глаза.

Контраст между ледяным ночным адом и этой жаркой, прибранной, звенящей тишиной ударил по мне так сильно, что тело мгновенно обмякло. Тепло расслабляло настолько, что я, едва скинув промерзший тулуп, начал закатывать глаза, вознамерившись уснуть прямо здесь, стоя, привалившись к косяку.

— Ваше превосходительство! А я тут с пылу с жару… пирожки с зайчатиной! Иной завтрак будет чуть попозже, — звонким, радостным голосом встретил меня мой юный денщик и помощник, Александр Данилович Меншиков.

— Ох, не оставляют тебя в покое, Алексашка, эти пирожки с зайчатиной, — устало, но с явной издевкой протянул я. — Может, ты всё-таки бросишь военное ремесло да станешь главным производителем сего лакомства на нашей благословенной Руси? И с делами, кои в ведении лакеев да прислуги находятся, справляешься отменно…

Я ждал, что он привычно отшутится или насупится, но Меншиков вдруг отложил блюдо, вытер руки о фартук и посмотрел на меня совершенно другим взглядом.

— Да будет тебе, Егор Иванович, — как-то неожиданно тяжело, по-взрослому сказал Александр. — Тяжко там пришлось? Два дни на пузе ползать-то?

Я замер, уже взяв в руки румяный пирожок и намереваясь откусить. Забыв закрыть рот, я посмотрел на своего подопечного совершенно иными глазами. Да, чужие дети растут быстро, а на войне они взрослеют какими-то неожиданными, резкими рывками.

Впрочем, любому наставнику или родителю крайне сложно уловить этот момент. Вот только вчера перед тобой прыгал глупый, восторженный недоросль, а сегодня он смотрит на тебя умными, понимающими глазами. Но ты всё равно по инерции отказываешься верить, что твое чадо уже способно принимать взвешенные решения. Ты продолжаешь душить его гиперопекой, которая, как правило, губит инициативу на корню.

— Нет, Александр Данилович, — серьезно ответил я, принимая его новый тон. — Не сказать, что слишком тяжко. Мы их сделали. Но одного хлопца всё же потеряли. Не довезли. Шальная пуля подбила при отходе.

— Но вы же знатно соли им на седалище насыпали⁈ — вдруг сверкнул глазами Меншиков, и в его голосе снова прорезался задорный, мальчишеский азарт.

Я мысленно усмехнулся. Нет, показалось. Всё-таки передо мной еще не совсем взрослый муж. Юность брала свое.

— Насыпали, Саша. Такой соли насыпали, что теперь эти шведы будут ходить и на каждый куст оглядываться.

Я в два укуса проглотил восхитительный пирожок, а затем распахнул входную дверь. Это, конечно, замечательно, когда в избе стоит такой жар, но Алексашка явно перестарался. Ощущение было такое, будто я попал в раскаленную баню. Хотелось немедленно взять березовый веник и начать хлестать себя по бокам.

Впустив в горницу клуб морозного пара, я рухнул на лавку, подложив под голову свернутый тулуп, и мгновенно провалился в тяжелый, без сновидений, сон.

Уже начинал брезжить серый рассвет, когда сквозь дрему я услышал, как в деревушке поднимается гомон и рабочая суета. Строительство оборонительных рубежей никто не отменял. Да, мы не собирались насмерть оборонять эту лесную глухомань, но сдержать врага, если разъезд такового вдруг неожиданно нагрянет, были обязаны. Чтобы успеть уйти.

Правда, я слабо представлял, как шведы смогут подойти «неожиданно». Вокруг деревни паутиной была раскинута наша разведка. Чтобы иметь серьезные шансы нас разбить, Карлу пришлось бы выделить на нашу поимку не тысячу, а все пять тысяч солдат, снимая их с осады. А уж о таком масштабном выдвижении мы узнали бы загодя.

Я проспал всего несколько часов, но, поднявшись, почувствовал себя на удивление бодро. Думал, что ночные ползания по-пластунски на ледяном снегу непременно отзовутся ломотой в костях и простудой, но нет. Организм, подстегнутый адреналином, работал как часы.

К обеду в ставку потекли радостные вести. Наша ночная диверсия увенчалась грандиозным успехом. Мы не просто навели переполох: взрыв пороховых складов убил и покалечил не меньше полутора сотен шведов. Жертв было бы куда больше, если бы недостаточно плотная деревянная застройка новгородского пригорода, принявшая на себя основную ударную волну и спасшая шведские палатки от полного уничтожения.

Но главная радость дня крылась в другом. Один из наших дальних разъездов блестяще сработал на коммуникациях и взял шведский обоз. Причем это был не тот обоз, что тянулся из далекой Швеции или от Балтики, а колонна, которая, как ни странно, шла на подмогу осаждающим со стороны Пскова. Телег было немного, но теперь у нас появилось солидное количество первоклассного провианта. Судя по накладным, на неделю сытой жизни нашему отряду этого хватит с лихвой.

Значит, будем воевать дальше. Будем рыскать волками, разведывать все подступы к вражескому лагерю и искать их слабые места.

Москва.

9 января 1685 года.

Царь Петр Алексеевич пребывал в явном, гнетущем замешательстве.

Он, разумеется, никогда и ни за что не признался бы в этом вслух. Но в последнее время, с тех самых пор, как отлично вымуштрованные шведские полки обрушились на северные русские земли, сметая всё на своем пути, государь часто терялся. Привычный мир рушился, а наскоро сколоченная им новая армия трещала по швам. То командующий предатель, то санитарные потери резко выросли.