Я медленно обвел взглядом сестру Марфу и всех остальных своих людей, сидевших за длинным дубовым столом, а затем сделал совершенно безмятежное лицо — словно ничего не услышал. Если Анна не поймет, что этот скользкий вопрос абсолютно неуместен в присутствии посторонних, значит, я всё же несколько переоцениваю житейскую мудрость своей женщины.

Она поняла. Мгновенно замолчала и поджала губы, переключив внимание на тарелки.

— Не для меня-а-а придет весна… Не для меня Дон разолье-о-отся… — вдруг с чувством затянул быстро пьянеющий Глебка.

Эту деликатную науку ему еще нужно будет как-то подтянуть. Я, конечно, могу и буду всеми силами сдерживать государя, чтобы он не скатился в откровенный алкоголизм (то, как Петр пил в моей иной реальности, было, мягко говоря, не самым правильным решением), но на Руси уж так повелось: если ты не умеешь много пить и при этом достойно вести себя за столом, то теряешь слишком много возможностей для продвижения по службе.

— Черный ворон, что ж ты вьешься… — вскоре над столом поплыла следующая, еще более тяжелая песня.

И всё бы ничего, пели мои охранники душевненько, но в какой-то момент один из бременских музыкантов, скрипач, вдруг уловил незнакомый, тоскливый русский мотив и как вступил… Прямо на разрыв души!

В будущем я неоднократно слышал различное исполнение этой песни, но чтобы вот так… Чтобы скрипка так ювелирно, в самый нужный момент вступала на второй план и многократно усиливала эффект гнетущей обреченности — такого я еще не встречал. По коже побежали мурашки.

— Запомнили⁈ Вот точно так же и у государя сыграете, когда петь будете! — восторженно выкрикнул я музыкантам на немецком, перекрывая гул голосов.

Посидели мы на славу. И сидели бы еще очень долго, благо тем для разговоров накопилось немало. Однако, когда прямо за столом, уткнувшись носом в сложенные руки, первым уснул самый молодой из моих десятников, стало понятно: насиловать уставшие с дороги организмы точно больше не нужно. Пора бы и честь знать. Тем более что по приезде в Москву на меня навалится целая гора дел, даже если мне пока и не придется фрондить пред светлым ликом государя.

Хотя в одном я был уверен более чем: в самое ближайшее время Петр меня обязательно вызовет.

В долгих походах по Европе я привык готовиться ко сну и раздеваться самостоятельно. И совершенно не хотел заново привыкать к этим московским барским замашкам с толпой прислуживающих холопов.

Помощь служанок — это, может быть, простительно и нужно моей жене, когда она надевает сложное платье и ей туго затягивают корсет. Особенно сейчас, по моем приезде, когда ей так хотелось продемонстрировать мне свою точеную фигурку, которая после последних родов всё же слегка изменилась.

Я устало стягивал с себя сапоги и всё больше посматривал на огромную кровать, сладко предвкушая, как улягусь на эту пышную перину и практически утону в ней, как вдруг за спиной раздался мягкий шорох падающего на пол платья.

Моя красавица, моя единственная любовь предстала передо мной в костюме Евы. Да я, признаться, и сам был еще тем небритым и помятым с дороги Адамом.

Я окинул взглядом ее силуэт. Нет, роды фигурку если и подпортили, то самую малость — лишь немного более женственно округлились и налились бёдра. И, что удивительно, она нравится мне абсолютно в любом виде. Я искренне нахожу свою жену самой красивой на свете: и сейчас, и раньше, и всегда.

И откуда только у меня, вымотанного многодневной скачкой, вдруг взялись на это силы?.. Пусть ненадолго, пусть минут на пятнадцать жаркой, соскучившейся страсти, но вскоре я уже совершенно обессиленно откинулся на подушки и тяжело дыша смотрел в потолок.

— Польская королева — настоящая мать нашего сына? — вдруг тихо спросила в полумраке Анна.

Вот так просто. Без истерик и долгих подводок.

— Да, — скупо ответил я.

Сказал — и тут же провалился в глубокий, непроглядный сон.

Утром у меня не было сил даже на разминку и тренировку, которую я так хотел провести, чтобы лично посмотреть на новое пополнение в моей домашней воинской школе. Но, в конце концов, нужно же когда-то и отдыхать! Так что весь сегодняшний день будет всецело посвящен только семье, подрастающим детям и любимой жене.

Если только, конечно, не произойдёт чего-то экстраординарного.

Рига.

3 февраля 1685 года.

Хруст промерзшего снега под сотнями копыт казался Степану Будько оглушительным. Стройными рядами, высоко подняв головы в надменной офицерской выправке, конные воины приближались к Риге. Четыре сотни всадников. Четыре сотни смертников, облаченных в чужие сине-желтые шведские мундиры, которые сейчас жгли плечи похлеще каленого железа.

Постовые, зябко кутавшиеся в плащи на дороге метрах в трехстах от массивных городских ворот, равнодушно провожали взглядом элитную кавалерию. Для них это были свои. Да и пороли нужные звучали. Чего останавливать элиту шведских войск, тем более, что на постах все чаще попадались ландмилиция, чем регулярные войска.

Впереди отряда, мерно покачиваясь в седле, ехал Густав Ларс — настоящий швед, один из тех пленных офицеров, кого удалось перевербовать на русскую службу. Ему посулили немалые деньги в будущем, но определяющим фактором в тот стылый вечер стала, конечно же, сохраненная жизнь.

У Степана Будько, ехавшего чуть позади с надвинутой на самые брови треуголкой, до последнего мгновения отчаянно сосало под ложечкой. Под сукном чужого мундира по спине катились холодные капли пота.

Как поведет себя этот перебежчик у стен родной крепости? Вдруг шведская гордость взыграет в нем именно сейчас? Что, если он не выдержит, сорвется, пришпорит коня и закричит своим об опасности? Рука Степана намертво вцепилась в рукоять спрятанного пистоля. Дернется — получит пулю в затылок прежде, чем успеет раскрыть рот. Да, тогда весь отряд положат прямо здесь, под стенами, но предатель сдохнет первым.

Швед, ведущий русский отряд уже успел себя проявить, еще за один переход до Риги. Когда из темноты навстречу ряженным под шведов вынырнул конный патруль в тридцать сабель, Густав Ларс оказался потрясающе, пугающе убедителен.

Ни единый мускул не дрогнул на его обветренном лице. На требовательный окрик патрульного Ларс ответил с таким ледяным, аристократическим высокомерием, с такой скучающей ленцой в голосе, что у дозорных не возникло ни малейшего повода для сомнений. Легенда была проста и безупречна: отряд направляется в Ригу с особым поручением командования — срочно организовать и сопроводить очередной обоз в сторону Пскова. Патруль взял под козырек и растворился во мраке. Вот и сейчас путь к воротам был открыт.

В это же самое время, пока кавалерия отвлекала на себя внимание стражи и притягивала взгляды, к крепости подбиралась настоящая смерть.

Обряженные в безразмерные белые балахоны, сливающиеся с заснеженным полем, штурмовые группы скользили на лыжах, а на последних сотнях метров — откровенно ползли на животах. Они прятались за сугробами, скатывались в овражки, замирали, сливаясь с рельефом при каждом порыве ветра.

Разведка не подвела: Рига, хоть и являлась сейчас важнейшим прифронтовым городом, имела не такой уж большой гарнизон. Шведы, упоенные собственным величием, просто не верили в то, что русские способны провернуть в глубоком зимнем тылу столь дерзкую, самоубийственную операцию.

Гулкое эхо копыт раздалось под каменными сводами — отряд Будько благополучно миновал ворота. Оказавшись внутри, кавалеристы начали плавно ускоряться, рассыпаясь по узким улицам, чтобы, согласно плану, захватить административные здания и намертво перекрыть портовые доки.

Внимание крепости было приковано к прибывшему обозу. И именно в этот момент во мраке с наружной стороны стен взлетела первая абордажная кошка.

Лязг! В ночной морозной тиши этот звенящий звук удара металла о камень прозвучал как набат. Одинокий шведский часовой, дремавший у бойницы, вздрогнул и подозрительно вперился в темноту за стеной.