Петр Алексеевич удовлетворенно выдохнул и отложил исторический документ на край стола, чтобы больше на него не смотреть. Раз решение принято и на бумагу легло — значит, сомневаться и что-либо менять уже не надо.

А затем царь пододвинул к себе толстую, туго перевязанную тесьмой папку с надписью «Военная реформа».

— И слово-то какое иноземное… реформа, — пробормотал Петр Алексеевич. Он решительно зачеркнул это слово и вывел сверху крупными буквами: «Преобразование».

Нет, сегодня он не собирался утверждать еще один судьбоносный для России закон. Силушек не было. Но государь уже в который раз хотел вдумчиво перечитать ту пространную записку, что была приложена к проекту и написана ровным почерком Егора Ивановича Стрельчина.

Вновь закипая от возмущения, царь стал жадно вчитываться в крамольные строки. Самое главное, что категорически не давало ему покоя и вызывало в душе яростное противоречие, крылось в одном абзаце.

— Если начнем мы крестьян-рекрутов на волю отпускать, то от этого еще пуще взбунтуется боярство! — вслух, обращаясь к пустым стенам, воскликнул Петр.

Да, именно так. В документе Стрельчина дерзко предполагалось, что по выслуге пятнадцати лет каждого рекрутированного солдата, если он ратную службу свою ничем не опорочил, надлежит делать вольным человеком. Более того — наделять его подъемными ста рублями для создания крепкого хозяйства и отпускать на свободные земли, коими могли быть как пустоши в Диком поле, так и неизведанные просторы на Дальнем Востоке.

Петр Алексеевич гневно хмыкнул. Он был абсолютно уверен: если уж брать в рекруты черных крестьян, то какие из них потом выйдут покладистые хозяйственники? Тот, кто полтора десятка лет спал вповалку у походных костров и привык уверенно обращаться с мушкетом да палашом, землю сохой пахать больше не станет! Уже потому, что ему это будет муторно и неинтересно. Того гляди, на границах новые вольные казаки появятся, которые первыми же бунт и учинят. Если человек профессионально умеет воевать и не боится крови, кто помешает ему поднять это самое оружие против законной власти?

Но вспомнил он и доводы Стрельчина.

— Если дать людям просвет, надежду, то они будут ждать выслугу и справно служить. А, коли нет, то бежать станут из армии. Кто до казаков подасться в мундире да и при оружии, иные в разбойники. Сколь казна потеряет? — говорил тогда наставник царя.

В тяжелую дубовую дверь деликатно, но настойчиво постучали.

Петр встрепенулся и быстро сгреб в ящик стола бумаги, которые, как он справедливо считал, чужим глазам видеть пока не обязательно. Достаточно того, что о грядущих преобразованиях знают князь-кесарь Ромодановский да доверенный боярин Матвеев. А то если многие о них прознают раньше срока, то обязательно начнут строить подковерные козни, чтобы эти указы никогда не увидели света.

В кабинет, мягко ступая, зашел Никита Моисеевич Зотов.

— Чего тебе, Никита Моисеевич? — спросил государь, уже окончательно успокоившись.

Ругать одного из своих старейших наставников он вовсе не желал. Как показало время и следствие, Зотов всегда оставался верным, надежным человеком и о молодом царе пекся искренне, как мог бы это делать лишь отец родной.

Глуповат? Да, не дотягивал он, конечно, до уровня знаний Стрельчина — никто не дотягивал — но и глупцом не был. Главное — верный, заботливый.

— Ваше величество, так ученики-то уже собрались. Наставника своего премного ждут, — почтительно поклонившись, произнес Зотов.

Лицо Петра мгновенно преобразилось. Деловито, преисполнившись величайшей важности, царь поднялся из-за стола. Он ни в коем случае не воспринимал такую форму обучения как пустую забаву или игру, а искренне и со всей страстью готовился к каждому уроку. Одернув камзол, государь всероссийский решительным шагом направился учить великовозрастных недорослей в созданную им Преображенскую школу.

Никита Моисеевич Зотов только лукаво усмехнулся в седую бороду, глядя ему вслед.

А ведь старый учитель прекрасно понимал суть происходящего. Если бы обучение состояло в ином, привычном формате — если бы самого своенравного Петра усадили за парту, заставляли по часам зубрить фолианты и прилежно вести себя на каждом занятии, — то ровным счетом ничего путного из этого бы не вышло. Царь не такой. Он бунтарь, ему всегда нужен был особый подход.

И вот когда государь сам выступает в роли строгого учителя, когда он свято понимает, что именно с этими отроками ему потом новую Россию строить, — всё меняется. Чтобы не ударить в грязь лицом перед учениками, Петр Алексеевич при скромной помощи того же Зотова теперь ночами перелопачивает столько заумных книг и впитывает столько новых знаний, чтобы назавтра отдать их недорослям, что это работает куда как лучше любых нотаций!

— Хитер же на выдумки князь Стрельчин… Ох, хитер, бестия, — в восхищении покачал головой Никита Моисеевич и, прихрамывая, поспешно устремился вслед за широким шагом Петра Алексеевича.

Новгород.

13 января 1685 года

— Кто вы? — отрывисто, на чистом немецком языке спросил лейтенант-генерал Патрик Гордон, всматриваясь в полумрак.

— Вы можете звать меня Яковом, ваше превосходительство, — спокойно и без малейшего акцента ответил на том же языке мужчина.

Выглядел незваный гость жутковато. Его лицо было пересечено асимметричными полосами маскировочной краски, а сам он был облачен в совершенно непривычное, плотно прилегающее темное одеяние с жилетом с множественными карманами и нишами.

Казалось, ткань его костюма не отражала свет, из-за чего облик диверсанта будто бы растворялся в углах комнаты, несмотря на пляшущее пламя шести толстых свечей, освещавших это относительно небольшое помещение.

— Как вы проникли к нам? Сквозь шведские пикеты? — недоверчиво нахмурился командующий новгородским гарнизоном.

— Вы, наверное, ваше превосходительство, подозреваете во мне вражеского лазутчика? — легко догадался Яков. — На этот счет у меня есть свои инструкции и неопровержимые доказательства. Я намерен передать вам личное письмо от генерал-лейтенанта князя Стрельчина.

Под напряженным вниманием сразу трех рослых охранников, чьи мушкеты хищно целились ему в грудь, Яков действовал подчеркнуто медленно. Прекрасно понимая, что нельзя дразнить издерганную охрану раненого генерала резкими движениями, он плавно опустил руку и достал запечатанный пакет из одного из многочисленных карманов своей странной безрукавки — элемента снаряжения, который в школе Стрельчина называли «разгрузкой».

— Еще я прибыл с полевым медиком. Он ждет в укрытии у крепости, но в любой момент его можно поднять на стену, — ровным голосом продолжал Яков, пока Гордон, кряхтя, присаживался на кровати и самолично поправлял подушки под спиной. — Наш лекарь может аккуратно зашить ваше лицо, дабы шрам остался как можно меньше, а не тот грубый рубец, что я наблюдаю сейчас, ваше превосходительство. Ну и заодно медик может пользовать вашего помощника, который, как мне известно, во время падения весьма ощутимо ушибся, поломав и ногу, и руку.

Гордон, не обращая внимания на дерзость гостя, сломал сургучную печать и углубился в чтение. Его глаза быстро бегали по строчкам.

— Ну и прохвост… Как есть прохвост этот Стрельчин! — вдруг с явным, искренним восхищением произнес Гордон, переходя на русский язык.

Старый шотландец был невероятно, до слез счастлив, что о его истекающем кровью гарнизоне не забыли. Что к осажденному Новгороду всё-таки пробились хоть какие-то силы. И он откровенно восхищался именно этим бывшим стрельцом — очень даже молодым парнем, который за столь короткий срок не только князем стал, но и сравнялся в армейских чинах с ним самим.

Предложение Стрельчина, изложенное в письме, было чертовски заманчивым. Князь предлагал ударить по шведам с двух сторон: пока гарнизон совершит вылазку, кавалерия Стрельчина под покровом ночи с боем ворвется в город. В этой кровавой неразберихе был шанс покрошить немалое количество шведов. И если не выгнать их из-под Новгорода окончательно, то, по крайней мере, часть конных отрядов смогла бы прорваться за стены самой крепости. А там, в седельных сумках, каждая лошадь могла перевезти до полпуда драгоценного пороха! Если прорвется хотя бы тысяча всадников, это во многом решало критический вопрос с боеприпасами.