— Цельсь! Пли! — взмахнул клинком Глеб.

Бах-бах-бах! — оглушительно, вразнобой, но кучно ударили штуцеры. Густое облако сизого порохового дыма мгновенно заволокло наши позиции, ударив в ноздри кислым запахом гари.

Сразу четыре десятка тяжелых конусных пуль со свистом устремились в плотное построение шведов. Я видел, как дрогнул их строй. Полтора десятка, не меньше, вражеских кавалеристов с размаху вылетели из седел. Их доспехи не спасли от нарезного оружия. Пули рвали плоть, дробили кости, навсегда прерывая жизненный путь славных северных вояк.

Пока не хлебнешь этой крови, пока не увидишь своими глазами результаты собственной дремучести, не поймешь, что война безвозвратно меняет свой облик. Пусть кавалерия всё еще играет важнейшую роль и, возможно, будет решать исход многих сражений в этом веке, но средства поражения, которые я дал своей армии, стали куда изощреннее и смертоноснее.

Звякнули шомпола, зашуршали бумажные патроны — стрелки лихорадочно, но заученно перезаряжали штуцеры.

— Пали! — командовали рядом со мной.

— Бах-бах-бах! — не успели шведы преодолеть и следующие сто метров, как в них ударил новый свинцовый шквал.

Шведская кавалерия уже втянулась в узкое лесное дефиле, зажатая между сугробами и деревьями. И теперь любой сраженный впереди кавалерист в сине-желтом мундире или рухнувшая лошадь неизменно становились непреодолимой преградой для идущих следом.

Задние ряды налетали на передних, кони храпели, вставали на дыбы, топча своих же раненых. Атака шведов захлебнулась в крови и хаосе, их скорость упала ровно настолько, чтобы мои стрелки у дороги успели зарядить штуцеры в третий раз. А потом и в четвертый. Я рассчитывал, что каждый боец успеет сделать минимум два-три выстрела в упор, прежде чем враг доберется до наших позиций.

— Господин генерал-лейтенант! — прокричал Глеб, перекрывая стоны раненых и грохот выстрелов. — Сигнал с вышки! Из деревни могут выдвинуть еще две сотни бойцов нам на подмогу! Видимо, с востока наконец-то прибыл наш фуражный отряд!

Я нахмурился, вглядываясь в копошащуюся впереди сине-желтую массу, и отрицательно мотнул головой:

— Пусть пока остаются там! Что-то мне подсказывает, Глеб, что дело тут нечисто.

Мой мозг лихорадочно работал. Почему шведы так рьяно прут в лоб именно здесь? А до этого они медлили, маячили на горизонте, словно красовались перед нами, сознательно вытягивая все наши резервы на этот узкий тракт.

Догадка обожгла холодом. А что, если они ударят с другой стороны? С востока или юга, прямо по деревне? Если так, то генеральное сражение за весь новгородский рубеж разворачивается прямо сейчас, здесь, среди этих заснеженных изб!

Ведь если шведы лишатся здесь своей элитной королевской кавалерии, это откроет нам такой оперативный простор, что мы сможем собрать все партизанские отряды в кулак и ударить по их основным силам. Они не могли этого не понимать. Они нас выманивают!

— Егор Иванович… — Глеб опустил подзорную трубу, его лицо тоже помрачнело. — Да мне и самому это странным показалось. Они ведь подошли рано! Стали крутиться вокруг нас, злить. И только когда увидели, что мы зашевелились, снялись с позиций и стянули силы сюда, вперед, они пошли в атаку! Что если это отвлекающий маневр, и с другой…

— Глеб! Следи за боем! — резко перебил я своего адъютанта, возвращая его с небес стратегических размышлений на грешную землю тактики.

Венский повинился, виновато дернув щекой, и вновь прильнул к трубе.

А шведы, проявив чудеса дисциплины, уже объезжали бьющихся в агонии коней и тела павших товарищей, вновь набирая разгон и устремляясь прямо на нас.

В этот момент из порохового дыма вынырнули четыре великолепные кавалерийские лошади. Потеряв своих наездников после очередного убийственного залпа русских винтовок, ошалевшие от грохота животные неслись прямо на нашу линию обороны.

— Перехватывай! Лови за поводья! — раздались крики моих бойцов.

Несколько солдат ловко выскочили из укрытий и повисли на уздечках, утягивая храпящих, роняющих пену животных за наши брустверы. Трофеи. Уж эти красавцы нам точно пригодятся. Шведы могли экономить на фураже, на жаловании, но кони в их элитной кавалерии всегда были такими роскошными, что убивать этих животных было бы настоящим преступлением.

— Сто метров! — сорванным голосом прокричал Глеб.

Сразу после его слов грохнул еще один кучный залп штуцерников. Шведский авангард, казалось, споткнулся о невидимую стену.

Венский бросил на меня отчаянный, ищущий поддержки взгляд, ожидая приказа, но я демонстративно отвернулся, сжав челюсти. Хватит нянчиться. Он командир, он сам должен принимать решения на поле боя! Иначе так и привыкнет смотреть мне в рот, ожидая, пока я всё за него решу.

Глеб тяжело сглотнул, лицо его заострилось, и он выкрикнул:

— Пушки оголить! Пальники к бою! Пали!

Я мысленно похвалил его: правильные приказы.

Сдернув белую маскировочную ткань, артиллеристы обнажили смертоносный металл. Сразу семь орудий стояли в узком проходе, ширина которого здесь не превышала и двадцати пяти метров. Пушки буквально терлись колесами лафетов друг о друга.

По классической военной науке добиться такой плотной концентрации батареи было бы немыслимо — существовал десяток строгих европейских правил, запрещающих ставить орудия так близко, чтобы расчеты не мешали друг другу. Но в этой глуши мы попрали все уставы.

— Пали! — на разрыв голосовых связок закричал Глеб.

— Ба-бах! Бах-бах-бах!

Мощные, грозные выстрелы трофейных шведских орудий, теперь исправно служивших России, оглушили и меня, и тех бойцов, что стояли рядом. Земля дрогнула.

Когда мы только выдвигались в этот рейд, у нас не было ни единой пушки. Я тогда сильно скрипел зубами от досады, но, в угоду максимальной мобильности наших диверсионных отрядов, даже не думал брать тяжелую артиллерию на прицеп. Зато потом, когда мои летучие отряды умудрились отбить у шведов сразу двадцать три обозных орудия с боекомплектом, радости моей не было предела.

Я смотрел на заволакивающий тракт густой дым и, чувствуя, как начинает мелко подрагивать напряженная челюсть, тихонько забормотал себе под нос переделанный на жуткий лад детский стишок:

— И вот они, нарядные… заряженные на праздник к нам пришли… И много шведам радости с картечью принесли…

Черный юмор, нелепые мысли — всё это часто спасает нашу психику от окончательного срыва. Я всего лишь человек. И, смею надеяться, человек еще вполне адекватный, чтобы пытаться хоть как-то абстрагироваться от того, во что мы только что превратили шведскую атаку.

Прогремел залп наших трофейных батарей, и чугунный рой тяжелой картечи наотмашь ударил в наступающую массу сине-желтых мундиров. Расстояние было плевым. Шведские пушки оказались добротными, хоть и не дотягивали до моих любимых «единорогов». Но на дистанции меньше ста метров крупная картечь, выпущенная в упор из семи стволов, не просто пробивала одно человеческое тело — она прошивала насквозь по три-четыре всадника вместе с лошадьми.

В том самом проходе, куда так яростно устремились шведы, уверенные, что вот-вот перемахнут через неглубокий ров и грудью своих коней сомнут этих наглых русских стрелков, сейчас творилось кровавое месиво.

Но и это было еще не всё. Ровно в тот момент, когда отгремел артиллерийский залп, с двух флангов, из-за заснеженных деревьев, перекрестным кинжальным огнем ударили мои лыжники.

В рядах противника вспыхнула паника. Хаос. Неразбериха. Задние ряды кавалерии налетали на окровавленные остатки передних. Лошади скользили по кишкам и крови, истошно ржали, скидывая седоков. Я видел, как нашелся один сообразительный швед, который резко рванул поводья назад. Следом за ним повернул второй, третий… И вот уже пара десятков уцелевших кавалеристов в ужасе улепетывала прочь от этой мясорубки, топча своих же.

А я смотрел на разорванные тела, слышал жуткие, булькающие крики раненых людей и хрип умирающих лошадей. И лишь тихо, монотонно напевал свою дурацкую песенку. Только чтобы не сойти с ума от зрелища, которое предстало перед нами, когда порыв морозного ветра отнес в сторону сизый дым сгоревшего пороха.