— А Вы подумайте, — я решил зайти, с другой стороны, включив всю свою житейскую хитрость. — Вы же, Мария Антоновна, боитесь, что я сбегу?

Она посмотрела на меня долго, с какой-то бабьей тоской.

— Боюсь, — честно призналась она. — Как мой второй муж сбежал. Утром за хлебом пошёл — и до сих пор идёт.

— Вот! А если у меня будет такая машина, то я что буду делать? Я буду её чинить! Я буду торчать возле неё днями и ночами. Это же привяжет меня к Колдухину намертво. По крайней мере, на то время, что нужно для её починки. Месяц, два, полгода… А там, глядишь, и привыкну.

На её лице отразилась работа мысли. Она явно считала меня городским дурачком, который не понимает, во что ввязывается. С другой стороны, про состояние машины знала лучше меня. И теперь она искренне думала, что перехитрит меня.

— А и то верно… — она сощурилась. — Позвоню-ка я Зинке из бухгалтерии. Она как раз твои трудовые документы оформляет. Пущай и купчую на тебя оформят по остаточной стоимости. Ты с этой развалиной застрянешь тут почитай — на годы. Все лучше, чем твои наркотики.

— Я не наркоман, — произнес я с усталым вздохом.

— Вот и договорились. Ремонт лучше наркотиков, Вадимка! Хотя по деньгам то на то и выходит.

Я закряхтел.

— А пока бери в качестве служебного транспорта велосипед. Проверенный железный конь, — подвела итог моя пожилая начальница.

— Хорошо. И это… если Вы не против, я после развоза почты личными делами займусь? Дом в порядок привести надо. Огород, всё такое. Там работы на неделю, если одной только паутиной заниматься.

— Валяй, Вадимка, валяй, — благосклонно махнула она рукой. — Вливайся понемногу в наш дружный посёлок.

Я вышел на улицу. Накинул синий халат поверх свитера. Сел на старенький «Урал», тот самый, который сам же вчера и привез. Сумка с письмами тяжело оттягивала плечо. Полы формы, больше напоминавшей больничную пижаму, развевались на ветру. Ветер дул с озера — влажный, щедрый на запахи гниющей листвы и воды.

Моя стихия! Вода — это основа жизни, между прочим.

Я нажал на педали, и велосипед, легкомысленно поскрипывая, покатил меня вглубь поселка Колдухин — навстречу его тайнам, его сектантам и его мёртвым домам.

Развозка почты в Колдухине была сродни медитации.

Скрипучий «Урал» катился по едва-едва асфальтированной улице, которая легко превращалась в укатанную грунтовку, кое-где изобиловавшую дырками словно от миномётного обстрела.

Мир для меня, молодого почтальона в это время сужался до этого нехитрого ритуала. Брезентовая сумка тяжело оттягивала плечо, пахла старой кожей и типографской краской. Я крутил педали, и новое тело радовалось движению, а древняя душа наблюдала и привыкала к местности.

Мне ещё предстояло решить, останусь ли я тут, как от меня хотел волчок или плюну и перееду. Так-то волчок мне не начальник, а только бессловесный советчик. Могу послушать, могу и проигнорировать.

Местные жители, по большей части, были копиями Марии Антоновны разной степени сохранности. Старушки. Они выходили на стук в калитку, забирали газету или письмо, внимательно меня разглядывали, задавали стандартный набор вопросов: «Чей будешь?», «Откуда такой взялся?», «Надолго ли к нам?». Я отвечал кратко и туманно, что было вполне в духе деревенского этикета — чужак должен быть загадочным, чтобы было что обсудить на лавочках.

Одна из них, баба Нюра, сухонькая, хитренькая, похожая на печёное яблоко, вцепилась в меня мёртвой хваткой. Затащила в дом, пахнущий свежим хлебом и валерьянкой, и не отпустила, пока я не съел тарелку наваристого борща, от которого шёл такой пар, что запотели стекла на кухне. Она смотрела, как я ем, подперев щёку кулачком, и её выцветшие глаза светились каким-то тихим, всепрощающим светом.

В этом взгляде была вся соль земли, вся мудрость поколений, видевших и голод, и войну, и разруху, и редкие проблески счастья. Я ел её борщ и чувствовал, как эта простая, честная еда заземляет меня, привязывает к этому месту сильнее, чем любые документы и прописки.

Пожалуй, баба Нюра даже в своём возрасте способна найти путь к сердцу мужчины. Её борщ был произведением кулинарных искусств. Настоящий шедевр вкуса.

Но, объезжая петляющие улочки, знакомясь с географией и демографией вымирающего села, я не мог отделаться от навязчивой мысли. Сектанты. Это слово, брошенное Марией Антоновной, впилось в мозг, как заноза.

В моей долгой жизни я повидал немало культов и сект. Большинство из них были безобидными сборищами чудаков, ищущих простой ответ на сложные вопросы.

Но некоторые… некоторые искали тайных знаний, находили их и как правило использовали, чтобы сотворить всякую непотребную хрень, что-то противозаконное или попытаться захватить власть над миром.

Но на кой хрен всяких придуркам власть над миром? Что вообще делать с этой властью, стесняюсь спросить?

Такие люди были похожи на детей, нашедших на поле боя заряженный гранатомёт. Они не понимали, что держат в руках, но очень хотели нажать на спуск.

В годы Российский империи существовала инквизиция, она не жгла ведьм, во всяком случае, не особо активно. Зато гоняла магических сущностей и тех, кто на них покушался. Всем раздавала на орехи. Всяких искателей тайн и сектантов они тоже к ногтю прижимали.

Революция инквизицию, как явление буржуазное и с иностранным влиянием, прогнала.

В моменте возник вакуум власти. Плюс Гражданская война и бардак.

При Сталине функцию контроля нечисти, которая и так забилась во все щели и не отсвечивала (если вы думаете, что расстрел или двадцать лет лагерей не пугают двоедушника, то вы сильно заблуждаетесь), поручили МГБ, а потом КГБ. Именно на это я толсто намекал тем двоим, но они мои словесные выпады никак не прокомментировали.

То есть, по факту я не знал, понимают ли они, что я двоедушник или нет? Тут материя тонкая, потому что существовало правило «маскарада», принцип маскировки, святая (и наказуемая за нарушение) обязанность сохранять тайну своей природы. Ни в коем случае не разглашать её перед простыми людьми даже при угрозе собственной жизни.

А потому как понять, простые они люди, посвящённые ли они?

При Ельцине КГБ распустили, как итальянский костюм на тряпки, его поделили на разные органы и подразделения: ФСО, СВР, Контрразведка, ФСБ, ПВ.

Органы ждали долгие и не особенно полезные разделения и слияния, преобразования и реформы, как правило продиктованные внутренней борьбой за власть. Но куда делось или во что преобразовалось «восьмое управление», которое занималось нами, не-людьми? Двоедушникам про такое никто не сказал. Не было у нас официального органа или способа нас уведомить. В газете никто объявление не печатал.

В принципе, я так и готов жить, в святом неведении, не больно-то мне оно и надо.

С другой стороны, если какие-то придурки хотят стать колдунами и сверхсуществами, причём не абы где, а тут в Колдухине, куда жаловаться?

Почта была почти вся роздана. Наконец-то вышло солнце, стало ощутимо теплее, словно и не было никакой утренней промозглости. Видимо кто-то сверху помиловал жителей краснодарского края и решил продлить подписку на летнее тепло. Я выехал на окраину и увидел то, что искал, самую высокую точку в округе. Небольшой пригорок, на котором виднелись руины. Когда-то здесь стояла церковь, но теперь от неё остался лишь побитый остов. Мощные кирпичные стены, изъеденные временем и ветром, щербатые, как челюсти старика со следами ударов.

Баба Нюра говорила, что когда тут были бои, возле церкви стояла наша артбатарея, так немцы её там накрыли контрбатарейной борьбой, чего ни батарея не перенесла, ни церквушка.

Теперь этот избитый ударами остов, да таящая человеческая память — всё, что осталось.

Я прислонил велосипед к остаткам стены и полез наверх. Кирпичи были холодными и шершавыми, пальцы цеплялись за неровности. Я без труда забрался на широкую кирпичную стену и встал во весь рост. Ветер тут же ударил в лицо, принеся с собой запах воды и мокрой земли.