При этом имени я напрягся, потому что слышал его уже несколько раз, но вида не подал. Продолжал красить забор, слушая, как история из прошлого начинает прорастать в настоящее.

Дядя Толя сделал небольшой глоток и на какое-то время умолк, погружаясь в воспоминания.

— Но это, Вадимка, не та история про безответную любовь и страдания, что крутят по ящику, нет. Тут всё по-честному было. Она ему отвечала. И они вроде как встречались. Предложения не было, но все знали, что дело к свадьбе идёт. Красивая пара была. Он — высокий, сильный, после армии вернулся, серьёзный стал. Она — вся как будто из света соткана. Казалось, что у них-то точно всё будет хорошо. Что они — это и есть наше будущее. Светлое, как в кино показывали.

Я помалкивал. Я ощущал почти физически, на интуитивном, нечеловеческом уровне, что дядя Толя подошёл к чему-то очень важному. К тому самому первому камню, который вызвал лавину.

Коньяк и совместная работа — древний, проверенный способ развязать язык и вскрыть душу.

— Так вот, — продолжал дядя Толя, и его голос погрустнел. — В один из вечеров пошли мы все опять кино смотреть. Кажись, «Назад в будущее» крутили, какую-то из частей. Не помню точно. Но главное, что народу набилось тьма. Были и чужие ребята, из соседних сёл подъехали. Так часто бывало, это нормально. Но в этот раз… в этот раз было не как всегда. Тревога прямо в воздухе висела. Было в зале и трое залётных. Наглые такие, уже тогда под бандитов косили. В кожаных куртках, нахальные, смотрели на всех сверху вниз. Типа, хозяева жизни приехали к колхозникам. И уже после сеанса, на выходе, они с Витькой сцепились. То ли толкнул кто-то кого-то, то ли слово не так сказали. А потом один из них что-то про Таньку ляпнул. Гадость какую-то. Ну и всё… слово за слово…

— И? — тихо спросил я.

— А что «и»? — вздохнул дядя Толя. — Ты наливай. Короче, размотал их Витька. В одну калитку. Он же в погранвойсках служил, на настоящей заставе. Парень был серьёзный, удар резкий и тяжёлый. Двоих он сразу уложил. Мы, конечно, кинулись их разнимать, оттащили Витьку. Шум, гам, девки визжат… Пока там морды били, пока разбирались, кто прав, кто виноват, мы и не заметили, как Танька… куда-то исчезла.

— А ведь чужаков было трое? — напомнил я ему.

Он вздрогнул, словно я ткнул его иголкой в больное место.

— Да. Верно. Трое. Двоих он положил. Они потом оклемались и свалили по-тихому. Это, кстати, большая наша ошибка. А третий… третий пропал. Вместе с Танькой. Мы сначала думали, мало ли, ну испугалась, домой убежала. А чужак тот сбежал. Витька сразу сорвался, к ней домой побежал. А её там нет. Искали мы её потом. Всю ночь искали. С фонарями, всем селом…

Дядя Толя, до этого момента бывший пусть и грустным, но всё же обычным пьяненьким рассказчиком, вдруг изменился. Его вечно подрагивающая улыбка исчезла. Лицо стало серым, пергаментным. Морщины прорезались глубже. Он смотрел на синий забор, но видел что-то другое. Страшное прошлое.

— Нашли только под утро. Там же, на территории завода. Забор тогда весь в дырах был. Да и кто будет воровать кирпич? Его не особо-то и охраняли. В центре, на транспортной развилке, Её… кто-то изнасиловал и убил. Шею сломал. Просто… как кукле.

Он замолчал, и в этой тишине был слышен только шелест кисти по дереву и далёкий крик какой-то птицы над озером.

— Вот и всё, — глухо сказал он. — Не стало её. И в тот же день, в тот же час, как будто что-то в нас во всех сломалось. Во всём поселке. Улыбки исчезли с лиц, люди перестали смеяться на улицах. Говорили шёпотом. Шутка ли… такое событие! Оно не просто потрясло всех. Оно… как-то раздавило нас.

— Как проклятие?

— Что? Не знаю, не перебивай, Вадимка. Потом Витька запил по-чёрному. Еле откачали. А потом завод закрылся, но это уже из-за директора. Работы не стало, у совхоза дела пошли плохо. Народ начал уезжать. Кто в Краснодар подался, кто ещё куда. Председатель поссовета, хороший мужик был, тоже запил, через пару лет его сняли, а там он уж и на тот свет отправился. Это вот… это как ты говоришь. Чёрное событие, которое было в самом начале. Та самая первая трещина. Насчёт проклятия… Если бы я верил во всю эту мистику, я бы сказал, что она, умирая, прокляла нас всех. Всё это место.

— Не она, — тихо поправил я, скорее для себя, чем для него. — Не она. А факт её убийства. Он… осквернил эту землю, а может и конкретное место…

Я запнулся. Я не мог сказать ему вслух того, что мгновенно понял. Это убийство, это насилие, совершенное на территории завода — сердца поселка, было не просто трагедией, а таким мощным горем, бедой, что запустило ритуал. Сознательный или случайный — не важно. Он осквернил «источник». То самое место силы, которое кикимора Тамара назвала «колдун-камень». Я не знал, существует ли он или нет, но это не важно. Но я теперь точно знал, что случилось. Вместе с убийством девушки была убита сама душа этого места. Они отравили воду у самого её истока. И всё, что происходило потом, развал завода, пьянство, отчаяние, появление сектантов — было лишь медленное мистическое эхо, мучительное умирание осквернённого, отравленного организма.

А я, Водяной, дух воды, принимая эту самую отравленную воду, становясь в центре озера, становясь её частью и разумным началом, был призван волчком для того, чтобы стать её последним могильщиком и самому пропитаться скверной, либо… чтобы попытаться её излечить.

— А убийцу нашли? — спросил я, заранее зная ответ.

Дядя Толя отрицательно покачал головой и остаток коньяка выпил залпом, как стакан самогона.

— Тех двоих утырков нашли, даже судили за драку, но… Дали им по году, мы про них больше и не слышали. Главное, что они того «третьего» толком и не знали, ни имени настоящего, ни адреса, ничего, только погоняло его «Монтана».

— В честь джинс?

— Ага. Тогда так многих звали. Они просто выпивали время от времени в барах райцентра, там и познакомились. В общем, времена были такие… Милиция не больно-то и напрягалась, сколько Витька ни бился. А потом он запил, в общем, убийца так и не был найден. Он, когда выпивал, твердил «змейка, змейка».

— В истории была змея?

— На шее под ухом того третьего вроде бы была татуировка «змейка». А может и не была, кто ж его знает, может, попутал он. Никого не нашли, не арестовали, ушла змейка, уползла.

В тишине я закончил красить забор и калитку, отдал дяде Толе остаток коньяка и проводил до мотоцикла.

Вечером в одиночестве готовил на старой плите картошку с ароматным подсолнечным маслом. Холодильника у меня не было, как не было и возможности покупать и хранить мясо. Ладно, всему своё время.

Телевизор не работал, я потратил некоторое время на попытку его наладить, но в итоге принял решение его в ближайшее время выбросить.

Вчерашний разговор с дядей Толей оставил на душе тяжёлый, илистый осадок. История об убитой девушке, о сломанном будущем целого посёлка, легла ещё одним тёмным камнем на дно моего сознания.

Утром я проснулся с чувством, будто сам захлебнулся этой старой болью.

Позавтракал яйцами и вчерашней картошкой, вышел на улицу, вдыхая запахи трав, озера и… дешманских папирос. Которые курил, сидя на лавочке у своего крыльца, дед-сосед, распространяя вокруг себя клубы дыма.

В деревне не бывает ситуации, когда запаха нет. В деревне пахнет (а иногда и воняет) постоянно.

На почте Мария Антоновна уже рассортировала корреспонденцию и смерила меня строгим взглядом:

— Ну что, почтальон Печкин в молодые годы, готов к трудовому подвигу?

Она с грохотом опустила на стойку стопку писем и пару газет.

— Мария Антоновна, я думал, хотя бы Вы не будете меня дразнить. Вы же сама почтальон!

— Я не могу быть Печкиным по половому признаку. Но постараюсь свой сарказм держать в узде. Так что, готов? Так пионеров спрашивали.

— Ну, раз спрашивали, то «Всегда готов!», — буркнул я, засовывая почту в свою брезентовую сумку.

— Сегодня у тебя спецзадание, — она извлекла из-под прилавка небольшую, но увесистую картонную коробку, обмотанную бечёвкой. — Бандероль. Отвезти надо аж на Пескосклад.