Внезапный укол пронзает меня под ребрами — ужасное сдавливающее чувство. Готовлюсь к следующим словам.

— Позволь мне посылать письма Тео, — произносит она, и это ближе всего к мольбе, что я когда-либо от нее слышал. — Чтобы она держала что-то настоящее, прежде чем потеряет меня навсегда.

Блядь. Эта девушка и ее чертовы чувства.

Я давно не был обременен сентиментами. Почти забыл их форму — этот резкий выворот эмоций, оставляющий полую боль. Несколькими словами она скрутила меня, и рациональная часть орет, что мне должно быть плевать. Она просто человек, которого я использую. Ее сестра назвала меня почтовым голубем.

— Ладно, — слышу собственные слова. — Если напишешь, доставлю твои письма.

Ох, ты, тупой мудак.

— Спасибо тебе.

Два маленьких слова, которые не должны ощущаться такими значительными. Так почему же? Почему? Она всего лишь развлечение. Мне станет скучно — всегда становится. Но чует мое сердце: когда вытравлю ее из своей системы, она унесет с собой кусок меня.

Издаю горький смешок.

— Что смешного? — спрашивает она.

— Ты могла бы держать целые миры на своей ладони, верно? — приподнимаю ее подбородок, глядя в фиалковые глаза. — Такая девушка, как ты, берет то, что хочет. Сколько бы тебя удовлетворило?

Она замирает, пульс подскакивает.

— Всё, — шепчет она.

— Всё, да? Включая меня? — скольжу ладонями вниз по ее бедрам. — Всего меня?

Я раскрыл чересчур много. Дал оружие, выкованное в форме моего желания, и вложил его прямиком в мстительные маленькие руки.

Что-то сжимается в ее чертах — эмоция, для которой у меня нет названия. Которую даже не с чем сравнить. А затем — приоткрывшаяся дверь словно захлопывается.

— Хватит.

— Что? — спрашиваю, непонимающе моргнув.

Она соскальзывает с моих колен, создавая расстояние между нами.

— Мы не будем в это играть. Не говори со мной и не трогай, будто тебе не всё равно, чего я хочу, — произносит она спокойно, почти холодно. — Просто будь честен в том, что между нами происходит.

Соберись, придурок.

Мое лицо застывает, превращаясь в маску холодной отстраненности — практика целой жизни в жестокости и дистанции. Она дала мне идеальную возможность восстановить границы и вырезать из себя все пробивающиеся сентименты. Прижечь, как зараженную рану.

— Значит, хочешь честно? — спрашиваю ее мягко. — Если ты думаешь, что можешь пролезть сквозь мои щиты в какое-то мягкое, слабое место, — этому не бывать. Я нежен с тобой сейчас, потому что это меня забавляет, но не принимай забаву за привязанность. Не думай ни на секунду, что меня волнует, выживешь ты или умрешь.

В ее взгляде отражается жуткое, страшное понимание.

— Спасибо, что напомнил, что ты ничем не отличаешься от Алексиоса. Просто еще один Вечный, использующий и выжимающий меня досуха, прежде чем прикончить.

Она исчезает в башне и захлопывает дверь.

Снег всё падает — безмолвный и неумолимый, — и я думаю о недолговечности. О вещах, что тают с рассветом.

О жизни, что была у меня до того, как ее семья отняла у меня всё.

Недели проходят как размытое пятно. Просыпаюсь разбитой, тело ноет, тренируюсь с Амарой, пока зрение не плывет, Волк исцеляет меня — а затем делаю всё тоже самое снова.

Разбить. Пересобрать. Повторить.

Когда тебя растили для алтаря, ярость живет под кожей, не имея выхода. Не во что вонзить зубы. Не во что упереться. Тело — всего лишь сосуд, а тело Якоря всегда ломается. Теперь узнаю, что мое тело может быть оружием.

Никогда не ощущала, как оно крепнет, никогда не испытывала этого напора — выпустить весь гнев наружу и проломиться сквозь пределы, о существовании которых не подозревала. И я ищу это — контроль, бешенство, порезы и синяки. Ладони покрываются мозолями от рукоятей и черенков. Там, где прежде была мягкость, теперь появились мышцы.

А Волк наблюдает за мной. Есть что-то в том, чтобы быть единственным фокусом внимания божества, что заставляет кровь бежать быстрее и горячее, — даже когда ты его презираешь.

Особенно когда презираешь.

Я не говорила с ним с той ночи в снегу и смакую каждую секунду его досады. Каждую проигнорированную попытку завести разговор. Каждый раз, когда прохожу мимо, точно он — мебель. Точно он — ничто.

Встречи в коридорах — мои любимые. То, как сжимается его челюсть и крылья слегка распахиваются, инстинктивно пытаясь преградить мне путь. Проскальзываю мимо, не удостаивая его вниманием. Волк привык, что люди ползают перед ним на брюхе, а я хочу, чтобы он попробовал на вкус, каково это — желать того, чего не можешь получить. Прямо сейчас его уязвленная гордость — то, что сохраняет мне жизнь.

Он захочет завоевать меня, прежде чем убить.

— Вставай, — крылья Амары заслоняют солнце, пока она нависает надо мной. — Валяясь на земле, ты не спасешь свою задницу в настоящем бою.

— Я могла бы притвориться мертвой, — бормочу, отталкиваясь от земли. — Если натренируюсь как следует.

Она фыркает.

— Восхитительно. Первое правило?

— Держать вес на подушечках стоп. Двигаться плавно. Быть готовой сорваться с места.

— Тогда какого черта ты стоишь, будто позируешь для портрета?

Она бросается в атаку, но на этот раз я готова. Мой клинок встречает ее орудие с ударом, от которого лязгают зубы.

— Уже лучше, — она отступает, и в выражении лица мелькает что-то почти горделивое. — Но ты всё еще чересчур много думаешь. Настоящий бой — течет в крови. Либо ты чувствуешь его, либо умираешь. Божество сильнее, быстрее и питается самой магией.

— Мне нужно продержаться всего три дня в Вартене, — говорю я. — Пробиться сквозь стражу, выпотрошить дядю и, может быть, ранить Волка в качестве мелкой мести, пока он не прикончил меня. Не собираюсь одолеть каждого демиса в Сциллари.

— Я не привыкла делать что-то вполсилы, — никогда не знаешь, что может случиться. Ты проживешь дольше, если удержишь его интерес, верно? А ничто не занимает настолько безумное божество больше, чем вызов. Так что, если уж собираешься драться, сделай это достойным зрелищем. Хватит обдумывать каждый свой шаг.

Вытираю кровь с разбитой губы.

— А как же все те разговоры о правильной стойке?

Она закатывает глаза.

— Стойка — всего лишь основа, и ты это уже знаешь. Теперь учишься жульничать. Это будет держать Волка в тонусе. Боги — наглые ублюдки, ожидающие, что люди будут съеживаться от страха и молить. Пользуйся этим.

— Что, если они ожидают сопротивления? — спрашиваю я.

— Тогда дай им покорность, пока не окажешься достаточно близко, чтобы вогнать сталь меж ребер.

Волк всегда приходит ночью.

Я сижу на кровати в одной сорочке, считая свежие синяки и ссадины, рассыпанные по коже, когда он появляется в дверном проеме. Без стука. Бог не спрашивает дозволения.

Он бросает сложенное письмо на матрас рядом со мной.

— От твоей сестры.

Одаряю его самым скупым кивком — единственное признание, которое он получал от меня на протяжении трех недель. Я пишу Тео, он доставляет письма, она отвечает, и он приносит их, когда приходит исцелять. Вот и всё. Большего Волк не получает от меня.

Он устраивается у подушек рядом со мной.

— Иди сюда.

Без возражений позволяю ему усадить меня на колени. Танец, который мы отточили до совершенства. Его ладони находят мою кожу под сорочкой, знакомое тепло погружается внутрь, успокаивая повреждения.

— Роль безмолвной принцессы ниже твоего достоинства, — он произносит эти слова довольно часто, будто они выведут меня из себя и заставят заговорить. Большой палец обводит изгиб плеча. — Меня это начинает бесить. Сколько еще мы будем играть в эту игру? Прошел почти месяц, Девалиант.

Смотрю в стену, стиснув челюсти. Его сила пульсирует сквозь меня, сжимаю зубы, чтобы не застонать. Ублюдок изучает мои подсказки. Он точно знает, как провести и протащить свою магию по каждой части моего тела в ласке тепла и света, призванной заставить жаждать того, чего не следует. Будто каждое нервное окончание пробуждают поцелуем.