— Она мертва, — рычу я. — В чем проблема?

— Мертва, — повторяет Алексиос, — но не от твоей руки. И теперь у меня есть целый город, готовый разорвать себя на части, потому что ты всё еще не нашел труп, над которым эти идиоты будут рыдать. Теодора Девалиант шлет мне через Метку сообщения о мятежах на улицах, потому что ты оставил убийство какому-то человеческому полудурку вместо того, чтобы сделать всё как следует, — он подступает ближе, сила потрескивает вокруг него. — Вот с чего всё начинается, Волк. Сначала ты становишься неряшлив. Потом мягок. Затем заканчиваешь, как наши собратья, — привязанный к столу, пока люди вырезают из тебя части.

Он бросает многозначительный взгляд на тлеющие руины и растерзанные тела.

— Но я уверен, что тебе не нужно повторять этот урок. Не так ли?

— Этого не повторится, — говорю я.

— Нет. Не повторится, — алые глаза выстреливают в сторону моего брата. — Клинок, ты присоединяешься к охоте. Раз твой брат не может справиться с простым заданием, нужно, чтобы ты нашел то, что осталось от принцессы.

Мой желудок проваливается. Нет. Нет, нет, нет.

— Если она уже разодрана на куски, — продолжает он, — втяни Северина. Пусть использует магию, чтобы собрать гниющий остов⁴⁰ во что-то узнаваемое. Я хочу тело. Хочу его в Хеллевиге. Хочу, чтобы они увидели ее.

Лед кристаллизуется в моих венах. Приходится физически сдерживать мышцы, чтобы не дрогнуть. Но Бас всё равно замечает — эту мельчайшую подсказку, панический сбой пульса.

Он всегда мог видеть меня насквозь.

— Будет сделано, — произносит он, глядя на меня.

Алексиос хмыкает.

— Хорошо. Начни с лесов за пепелищами. Там гнездится много ворон, — столько падали, чтобы клевать, — он кивает в небо. — Давай, иди.

Челюсть Бастьена сжимается. Не настолько глуп, чтобы думать, будто брат это так оставит. Он проведет ночи, рассматривая ситуацию со всех сторон, ломая голову, почему его брат позволил Девалиант прожить хоть на мгновение дольше необходимого.

Уверен, мне придется истекать кровью за это.

Затем он исчезает, взмывая в воздух мощным взмахом теневых крыльев.

Алексиос ждет, пока мой брат не скроется из виду, прежде чем подступить вплотную.

— Усталые солдаты делают ошибки, — произносит он мягко. — Сомневающиеся — совершают предательства. Будь благодарен, что я не поделился со старшим братом, какой именно частью тела ты думал, когда играл с принцессой. Что бы тебя ни отравляло, — выкопай это, вытрахай или вырежь. Понимаешь?

Я киваю. Слышу невысказанную угрозу: или я сам сделаю это за тебя.

Девалиант держит клинок так, словно рождена для него.

Ее фиалковые глаза сужаются, пока девушка смещает тело в правильную стойку. Полуденное солнце золотит ее волосы, обращая серебро в пламя, и оставляет всполохи света на щеках, когда она опускает голову. Девалиант сосредоточена. Смертоносна. Прекрасна. Я мог бы смотреть на нее так часами.

Бросок.

Нож с приятным глухим стуком входит в мишень на противоположной стороне сада. Грудь распирает — от гордости, быть может. Или это чувство собственничества? С каждым днем, что она остается здесь, всё труднее уловить разницу.

Потому что правда в том, что я одержим ею.

— Еще, — командует Амара. — И на этот раз не забывай дышать. В плечах слишком много напряжения.

Девалиант сжимает очередной клинок. Она вдыхает, переносит вес вперед и отправляет нож в полет.

Ослепительно.

Подхожу ближе, издавая низкий свист.

— Только посмотри, какой прогресс с ножами, которые ты выманила у меня.

Ее голова резко оборачивается.

— Это был комплимент?

— Цени — я редко их раздаю, — перевожу взгляд на Амару. — Можно тебя на минуту?

Амара кивает.

— Продолжай упражняться, — говорит она Девалиант, следуя за мной.

Веду ее к осыпающимся остаткам фонтана, задушенного плетистыми розами. Она скрещивает руки на груди, крылья вздрагивают, — замечаю вспышки пурпурного под пудрой, приглушающей их яркость. Истинный оттенок — единственный в своем роде, столь же узнаваемый, как мой.

— В чем дело? — спрашивает она.

Засовываю руки в карманы, изображая спокойствие, которого не чувствовал с тех пор, как нашел те расчлененные тела в Хеллевиге.

— Имя «Росин» тебе что-нибудь говорит?

Она наклоняет голову, обдумывая.

— Нет. А должно?

— Я охотился на крыс в Вартене, — сохраняю небрежный тон, но в мыслях вспыхивают картины склада — аккуратно сложенные части тел, груды слипшихся от крови перьев. — На тех, что торгуют частями тел на черном рынке.

Она вздрагивает.

— Старыми или свежими?

— Свежими, — мрачно говорю я.

— Блядь, — грудь расширяется на рваном вдохе. — Ладно. Продолжай.

— Место, на которое я наткнулся в Хеллевиге, выглядело как разделочный цех Кровавого Двора. Всплыло имя «Росин» вместе с инициалами КД. Подумал, может, ты знаешь что-то, учитывая знакомство с их особым гостеприимством.

При упоминании Кровавого Двора Амара каменеет. Магия потрескивает в воздухе, земля дрожит под ногами. Лишь вопрос времени, когда она вознесется. Постоянное давление низкого уровня стало спутником Амары — мир растягивает себя, чтобы вместить еще одного Вечного, вытачивает пространство для нее.

— В ямах имена часто менялись, — наконец произносит она. — Одни выбирали сами, другие были навязаны нам… — она обрывает себя, тяжело сглатывая. — «Росин» не припоминаю, но многое из того времени просто вырезала из памяти. Некоторые воспоминания не стоят того, чтобы их хранить.

Я киваю. Вспоминание — само по себе жестокая штука. Как бы глубоко мы ни зарывали тела, они всегда находят способ выбраться наружу. Преследуют в полуночные часы и скребут, скребут, скребут путь из ила.

— Понимаю, — говорю я. — Если что-то всплывет — хоть обрывок сведений…

— Скажу тебе, — безрадостный смех. — Ничего так не бодрит, как прогулка по залитой кровью аллее памяти, да? Почти так же весело, как твои прогулки по пеплу Турпори.

Я морщусь.

— Амара.

— Просто пообещай мне кое-что. Если придется втянуть в это Алексиоса, поклянись, что не дашь ему найти меня, ладно? Не хочу, чтобы он знал, что меня забрали в ямы и что я сделала, чтобы выжить там. Он не может… Мне нужно, чтобы он всё еще думал…

Что-то во мне смягчается. За твердой оболочкой она всё еще та испуганная девочка, что сражалась, убивала и прогрызала себе путь через кошмар — только чтобы выбраться из него, потеряв часть себя.

— Даю слово.

— Просто… слышу, как мир шепчет, понимаешь? И, кажется, это значит, что я скоро стану…

— Вечной. Знаю. Я чувствую это.

Она вертит кольцо на пальце. Единственное, что сохранила от своего Избранного.

— Не знаю, готова ли я.

— Мы справимся.

Прошло пять столетий с моего вознесения. Воспоминания потускнели, оставив лишь оттиски — холод, сокрушительное давление. То, как магия расщепляла меня на куски, прежде чем собрать обратно. Со мной был брат, когда я выполз из собственного пепла, и он удерживал меня, пока мир содрогался и взбрыкивал, приноравливаясь к новому Вечному.

Цена божественности, — однажды сказала мать, — в том, что прежде ты должен умереть.

— Есть место, далекое от любых демисов, — говорю ей. — Где ты сможешь отпустить себя без побочного урона. Я помогу тебе пройти через худшее.

— Алексиос и Северин почувствуют это, — замечает она.

Пожимаю плечами.

— Тогда я испепелю гору. Устрою разрушительный припадок ярости и пусть думают, что это одно из моих переменчивых настроений.

— А если Алексиос сдерет с тебя шкуру за это?

— Ничего такого, чего не переживал раньше.

Она запускает пальцы в волосы, заставляя себя собраться. Выражение лица становится плоским, стены возводятся обратно.

— Спасибо, — шепчет она.