Из меня вырывается жестокий, глумливый смех.

— Ой, послушай, как ты молишь — совсем как они. Честно говоря, ожидал большего от тебя, Принцесса. Ты меня утомляешь. Все эти обещания, весь этот потенциал — а ты просто еще одно разочарование, да?

«Утомляешь». Слово, которое, как я обещал, станет ее смертным приговором. Пусть хоть кто-то скажет, что мне неизвестно на какие именно раны надавить. Хочу, чтобы она вцепилась в меня, искалечила, вскрыла. Вонзила ногти в кожу. А я всё равно буду здесь, требовать больше, жестче, прямо сейчас. Лучше ей видеть мясника, чем того, кто разваливается на куски.

Эффект мгновенен. Замечаю момент, когда до нее доходит, — то, как ее глаза распахиваются, полыхая от ярости.

Да, вот оно. Вот он, огонь. Хорошая девочка. Дай мне его.

— Утомляешь, — повторяю, когда она не клюет на приманку. Когда она лишь тяжело дышит этими мелкими судорожными вдохами. — Может, Амара ничему, блядь, тебя не научила в итоге. Ее добрая воля наконец вытравила из тебя боевой дух, а? Или вот такой ты была на алтаре? — спрашиваю, чтобы провернуть нож еще глубже. — Лежала там как покорный ягненок каждый раз, когда они вонзали кинжал? Готов поспорить, ты и тогда молила. Уверен, плакала. Точно знаю, ты была жалкой.

Она взрывается.

С рыком впечатывает ладони мне в грудь с такой силой, что выбивает дыхание. Я отшатываюсь назад на пятках — во мне разворачивается свирепая гордость.

Наконец-то.

— Ой, да ладно. Знаю, ты способна на большее, — шиплю я. — Вгрызайся в меня.

Она толкает жестче.

— Прекрати!

— Зачем? Это самое честное, что ты делала за последние недели, — выхватываю кинжал с пояса и насильно вкладываю ей в ладонь. — Вот. Ты хочешь ранить меня? Сделай это как следует. Чтобы пошло в счет. Врежь лезвие так глубоко, чтобы я чувствовал это днями.

Как в ту ночь в твоих покоях, когда ты исполосовала меня так сильно, что я до сих пор помню эту боль.

Ее гнев питает ту тьму во мне, что голодала неделями. Годами. Она всё нарастает — эта буря внутри черепа, огонь, трещащий под кожей и по венам.

Я хочу почувствовать ее зубы.

Девалиант швыряет нож прочь, и он со звоном отлетает в тень.

— Прекрати, — говорит она снова, в голосе появляется что-то надорванное, чересчур близкое к беспокойству, на мой взгляд. — Просто. Прекрати.

— С какой стати? — хватаю ее за бедра и поднимаю, вбивая спиной в дверь. Она извивается, пытаясь вырваться, но я толкаюсь бедрами вперед, пригвождая ее на месте. — Разве я не даю тебе то, чего ты ждешь? Чудовище? Злодея? Ну так вот он я, Девалиант. Тот самый ублюдок, которого ты встретила в Хеллевиге, — провожу губами вдоль ее челюсти, почти не касаясь. — Тебе же понравилось той ночью у тебя в комнате, правда, свирепая девочка? Резать меня. Заставлять истекать кровью. Готов поспорить, это был единственный раз в твоей жалкой жизни, когда ты почувствовала себя сильной. Потому что Алексиос выцедил тебя досуха и использовал снова, и снова, и снова…

Она бьется в моих руках, как зверь, попавший в силок, — свирепая, рычащая, ослепительная в своей ярости. И она так сногсшибательна, так прекрасна, что я едва могу дышать.

— Сегодня была одна женщина, — лгу, слова выплескиваются наружу быстрее, чем я могу их остановить. Что угодно, лишь бы поддерживать этот огонь. Что угодно, лишь бы заставить ее причинить мне боль. — Напомнила тебя, вообще-то. Похожее лицо, та же манера дышать, будто ей все обязаны, — подаюсь вперед и задеваю губами ее ухо. — Когда я убивал ее, думал о тебе. Представлял, что это твое горло в моих руках. Твой голос умоляет прикончить. Будешь молить меня, Девалиант? Будешь просить?

Посмотри на меня, — требую безмолвно. — Не смей отступать. Не сейчас. Рань меня. Пожалуйста, пожалуйста, блядь, сделай мне больно.

И она делает. Ее ногти разрывают плоть моего плеча, оставляя следы, пока она борется против моей хватки.

— Да пошел ты, — рычит она. — Ты мне отвратителен. Я тебя ненавижу.

Из меня вырывается дрожащий оскал.

— Хорошо. Ненавидь сильнее. Ненавидь, пока делаешь мне больно. Ненавидь меня каждое мгновение. Сделай так, чтобы это было единственным, что я чувствую.

Образы стробоскопом проносятся в сознании — крылья и незрячие глаза, потроха и смерть. Все те погубленные жизни. Зловоние погребальных костров, руины и горе — настолько сокрушительное, что его некуда послать, кроме как наружу.

Не могу дышать. Она — то, что удерживает меня в целости. Единственный человек в двух мирах, кто может уничтожить меня так, как я хочу. Она — зазубренное стекло, готовое разрезать плоть, пока не выплесну всю эту гниль.

Ее глаза впиваются в мои, осознание проносится по ее чертам. На лице проступает постепенное смягчение — ужасное, расцветающее понимание.

И я пришпилен. Пойман. Не способен шевельнуться.

Не говори этого. Не смей, блядь, этого говорить.

Ее ладонь обвивает мой затылок — прикосновение нежное.

— Что-то пошло не так сегодня. Тебе больно. Я вижу, — когда не делаю ничего, кроме как смотрю на нее сверху, тяжело дыша, она шепчет: — Что случилось, Эвандер? Почему ты так отчаянно пытаешься заставить меня причинить тебе боль?

Звук моего настоящего имени на ее языке — точно клинок в грудь.

О, да пошла ты. Пошла нахуй за то, как на меня смотришь. Пошла ты, блядь.

Впечатываю ладонь в дверь рядом с ее головой — лишь бы посмотреть, как она вздрогнет. Чтобы стереть эту ужасную нежность с ее лица.

— Хочешь знать, что заводит меня больше, чем убийство? — произношу севшим голосом. — Играть с тобой. Трахать тебе мозги. Потому что сдери всю эту наигранную сладость — ты так же искорежена, как я. Такая же голодная. Такая же свирепая. Поэтому, когда резала меня, ты ожила. Потому что впервые в своей убогой жизни ты была той, кто держит нож, — встречаю ее взгляд, позволяя увидеть каждую уродливую, извивающуюся вещь внутри меня. Заставляя ее отвести глаза. — Мы одинаковы, Девалиант. Оба гнием изнутри. Единственная разница в том, что я, по крайней мере, честен в этом.

Роняю ее на пол и выбираюсь прочь, шагая по коридору без оглядки. Не останавливаюсь, пока не оказываюсь забаррикадирован в своей комнате, захлопнув за спиной дверь. Только тогда позволяю плечам обмякнуть.

Потроха, запекшиеся на камне. Груды окровавленных перьев. КД. Кровавый Двор.

Что-то вздымается в горле. Шатаясь добираюсь до уборной и рушусь на колени перед унитазом. А затем меня рвет — извергаю всё, что есть в желудке, пока не остается ничего, кроме крови и желчи.

Есть старая вартенская сказка, где говорится, что каждый рождается с двумя змеями, свернувшимися вокруг сердца.

Обе начинают жизнь с равным возможностями, вскормленные человеческими чувствами. Темная змея питается яростью, болью и тем, что мы хороним глубоко внутри. Светлая змея поедает любовь и счастье — всё то радостное, от чего становится хорошо.

Одной из змей суждено обвиться вокруг твоих ребер плотнее и стать частью тебя. Со временем она питает тебя теми чувствами, которыми кормилась, и отдает обратно всё, что забрала. Другой змее суждено голодать и умереть.

Выживает та, которую ты кормишь.

Всякий раз, как я входила в Пустоту, темная змея становилась лишь жирнее. Когда дядя бросил меня на Дуэхавне, и я очнулась со всей той яростью внутри, она обожралась на пиру.

И теперь я не знаю, как перестать кормить ее.

Мы одинаковы, Девалиант. Оба гнием изнутри. Единственная разница в том, что я, по крайней мере, честен в этом.

Шипы раздирают кожу, пока дергаю сорняки, но я приветствую эту боль. Десять маленьких порезов, десять мгновений отвлечения от его голоса, скручивающего мысли. Рвануть. Ужалить. Истечь кровью. Яркие, горячие точки реальности в бесчувственном тумане всего остального. Если крепче ухвачусь за эту боль, может, сумею ненадолго заглушить всё прочее. Эту боль я выбрала сама. Она подчиняется мне.