— Теперь есть, — сказал он, возвращая мне листок. — Помрёт хоть один от вашей ивы, отвечать будете вы. А подписал я.

Троим горячечным из соседней палаты соль начали давать в тот же час, по пятнадцать гран, как я назначил, и Мейер завёл на каждого свой лист.

К вечеру ртуть у Филата опустилась до тридцати семи и восьми. Пот прошиб его так, что сиделка дважды меняла ему рубаху, колено обмякло под моими пальцами, и к ночи парень наконец уснул.

Ефрем Данилыч Кологривов, старейший из наших лекарей, пришёл к его койке со своей банкой пиявок, по старой памяти, и долго смотрел в таблицу через плечо Мейера, а потом повернулся ко мне.

— Ивовой корой у нас бабки трясовицу лечат, сударь. Сорок пять лет гляжу, и ни одной ещё не вылечили.

— Трясовицу ива и не берёт, Ефрем Данилыч. Она берёт жар и ломоту. А бабки дают кору, где на сто частей дерева одна часть лекарства, мы же даём одно лекарство, по весу.

Кологривов перевёл глаза с таблицы на спящего Филата и убрал банку за спину.

— Тридцать девять и шесть было, тридцать семь и восемь стало, — проговорил он. — Числам вашим, сударь, я с весны верю. С тех самых пор, как вы меня на крыльце застали.

— А как нынче ваше крыльцо?

— Карл Фёдорович мерил в понедельник. Первая степень. — Кологривов даже приосанился. — С крыльца, выходит, я сошёл.

Индийский корень, который я весной отыскал в старой аптеке у Янсена, делал своё дело. Полфунта его, по моему счёту, хватало до Рождества, до каравана Мирзоева из Бухары, и за корень я мог пока не тревожиться.

Наутро Плетнёв прислал мне на Кирочную записку. Ночью Филат согнул правое колено и испугался, что сломал его, а жар к утру не вернулся.

Первую пробу ива выдержала. Жар она сбила за полдня, а колено отпустила за ночь. Одна проба ещё ничего не доказывает, и Мейер будет вести свою таблицу до Покрова, на всех горячечных больницы. Зато бумага Виллие с подписью Робека теперь у меня, и к зиме у армии может появиться своё средство от жара, которое ни один скупщик не скупит.

Крест барон увидел ещё в пятницу, поздно вечером, когда я зашёл из больницы к Бутурлиным. Старому унтеру Егорычу он приказал встать во фрунт и отдать моей петлице честь, а потом до полуночи рассказывал всем домашним, за что пришивают бант.

Полы смотреть барон приехал ко мне в субботу к полудню, со всем семейством, и первым делом прошёлся по зале, глядя себе под ноги. Доску охтенские в зале уже положили и прострогали, а в соседней комнате ещё стучали топоры. Сухая сосна лежала ровно, щель к щели, и пахло от неё смолой.

— Под окном, Пётр Кузьмич, — сказала младшая тётушка, Олимпиада Ильинична, которая видела всё. — У самой стены.

Барон нагнулся и выпрямился, глядя на меня с победным лицом. В пальцах у него была одна-единственная стружка.

— Нашёл! — объявил он на весь дом. — Я что говорил, Михайло? В дом, где стружка…

Договорить ему не дал Парамон. Он вынул стружку у барона из пальцев и спрятал её за пазуху, покосившись на меня.

— Последняя, ваше высокоблагородие. Больше не сыщете.

Евпраксия Ильинична обошла залу по кругу и через шаг совала клюку в щели между досками. Клюка не входила никуда. У печки старшая тётушка остановилась, стукнула об пол так, что звякнули стёкла, и повернулась ко мне.

— Ну, батюшка мой, — сказала она. — Как в Зимнем я тебе не скажу: в Зимнем я не бывала. А гостей сажать теперь есть куда.

Парамон дождался, пока барон отойдёт к дверям, и поклонился мне в пояс.

— Был я утром у Филатки, барин. Коленку он согнул, и жару, говорит, нету, одна горечь во рту. — Он помял шапку. — Пол вам к среде весь ляжет. Слово артели.

Настя, улучив минуту, тронула мой крест кончиком пальца.

— Папенька говорит: бант дают за дело в огне, — сказала она тихо. — Это за мост, где Серёжа нёс носилки?

— И за мост тоже.

— Значит, половина банта его. — Она улыбнулась. — Так я ему и напишу.

Священник Бутурлиных, отец Онисим, пришёл на Литейную вечером, после всенощной. В понедельник, когда я ещё сидел в крепости, он спрашивал Дарью Гавриловну, не перенести ли венчание, покуда дело не решится. Нынче же, увидев у меня крест, он поклонился мне ниже, чем кланялся барону.

Обыскную книгу он принёс с собой. Перед венчанием в эту книгу записывают брачный обыск, и батюшка прочёл нам с бароном, что там полагается писать, а я слушал и запоминал. Жених холост, невеста девица, оба в совершенных летах и в здравом уме и венчаются по своему взаимному согласию и желанию. Под записью ставят руку жених с невестой и по два поручителя с каждой стороны. Поручитель ручается, что всё записанное — правда и помехи браку нет.

— А по указу Святейшего Синода шестьдесят пятого года, — прибавил отец Онисим, — о браке объявляют священнику за неделю до венчания. Неделя, Пётр Кузьмич, кончается завтра. Кто же у вас поручители?

Видно, поручители мне теперь на всю жизнь. В крепости за меня отвечали двое, а в церкви, слава богу, хватало и одного.

— За жениха поручится мой брат, Андрей Алексеевич, — сказал я. — Он служит в канцелярии министра юстиции.

— А за невесту Сергей! — Барон стукнул тростью. — Брат за сестру, как у людей.

— Сергей Петрович с полком в походе, ваше высокоблагородие, — напомнил священник.

— Будет к свадьбе!

— А ежели не будет? — Отец Онисим аккуратно закрыл книгу. — Поручителя при невесте не будет, и я венчать не стану. Не мною заведено.

— Папенька, — тихо сказала Настя. — Серёжа может и не успеть.

— Успеет! — рявкнул барон. — Гвардия домой идёт, не на войну.

— За невесту поручусь я! — раздалось от дверей.

Жадовский влетел в залу, румяный, со шляпой в руке, и раскланялся сразу со всеми. Аполлон Гаврилович служил в Коллегии иностранных дел и знал обо всех всё, а про мой крест, судя по его лицу, успел рассказать уже половине Петербурга.

— Прелестно! — Он схватил меня за обе руки. — Владимир с бантом, и прямо из крепости! А у нас в Коллегии нынче такой переполох, что вы и не поверите. Министр с утра всех разнёс за болтовню про англичан, и шептаться в коридорах разом перестали. — Жадовский понизил голос и подмигнул мне. — Уж не вы ли государю нашептали?

— Я лекарь, Аполлон Гаврилович. Про иву я говорил, и только.

— За Настю поручится брат, — отрезал барон, сопя. — А вы, сударь, расскажете про обыск всему Петербургу раньше, чем просохнут чернила.

Спорить с бароном в такой час значило поднять ему напор до самой ночи, и я решил дело иначе.

— Запишите пока Сергея Петровича, батюшка. А ежели к восемнадцатому он не поспеет, поручится Аполлон Гаврилович.

— Не поспеет он, как же, — проворчал барон, но спорить не стал.

— Прелестно, — прошептал Жадовский и сел к столу, где Дарья Гавриловна угощала всех постным пирогом с грибами.

До венчания оставалось восемь дней, и впервые за лето у меня всё сходилось. Полы легли, и священник о переносе больше не заикался. Недоставало одного Сергея, но и на этот случай у нас теперь был запасной поручитель.

Сергей приехал в ту же ночь, в одиннадцатом часу.

Я уже прощался с бароном на крыльце, когда в конце Литейной застучали копыта и к воротам подлетел верховой, серый от пыли с головы до сапог. С седла он соскочил раньше, чем лошадь встала, и барон узнал его первым.

— Серёжа! — Барон кинулся с крыльца, забыв трость. — Дарья Гавриловна, Настя! Поручитель приехал!

Сергей обнял отца одной рукой, а другой поймал меня за рукав, и я почувствовал, как дрожат его пальцы. Глаза у него ввалились, а от мундира пахло конским потом и дымом.

— Я не на свадьбу, Михайло, — сказал он хрипло. — Я за тобой. Полк стоит под Нарвой, в полку горячка, а наш лекарь третьего дня помер.

До свадьбы оставалось восемь дней, а до Нарвы было полтораста вёрст.

— Какая горячка, Сергей? — Я взял его за локоть и отвёл от ворот к фонарю. — Говори по порядку. Когда слегли первые?