– Всё кончено, Леона, – сказал он ровным голосом. – Хватит бежать. Ты пойдёшь со мной, здесь слишком опасно.

– Опасно? – я рассмеялась, и смех мой прозвучал истерично, больше похожий на рыдания. – Опаснее, чем в твоём замке, где меня пытаются отравить за ужином? Где твои собственные люди нападают на меня среди белого дня в саду? Где каждый второй мечтает воткнуть мне нож в спину?

– В замке я могу защитить тебя, – возразил он, продолжая неумолимо приближаться. – Здесь же ты беззащитна. Без еды, без крова, без оружия. Ты умрёшь, и это будет медленная, мучительная смерть.

– Оставь меня! – крикнула я, продолжая отступать. – Уходи! Забудь обо мне! Я не твоя собственность!

– Ты моя жена, – отрезал он с той же пугающей твёрдостью.

– Нет. Я больше никогда не буду пленницей, – с надрывом выдохнула я, и во мне вдруг что-то сломалось. Весь накопившийся страх, вся боль от предательства Эйлы, вся ненависть к этому миру, к этой жестокой судьбе – всё это слилось в один ослепительный, испепеляющий взрыв ярости.

– Не прикасайся ко мне! – рявкнула я, инстинктивно выбрасывая вперёд руку в защитном жесте. Ту самую руку, на которой горело его кольцо.

И время словно остановилось. Мир замер, затаил дыхание. А я почувствовала резкую боль в груди – словно что-то сжалось там железными тисками, а затем разжалось с такой силой, что дыхание перехватило. Жжение прокатилось по всему телу – от кончиков пальцев ног до макушки, собралось в груди горячим, пульсирующим сгустком, хлынуло по руке и вырвалось наружу через ладонь, через кончики пальцев.

Воздух перед моей вытянутой рукой исказился, словно над раскалённым камнем в знойный полдень. Невидимый удар чудовищной, нечеловеческой силы рванулся вперёд и обрушился на Кирана.

Я видела, как его глаза расширились от изумления и недоверия. Видела, как он попытался отступить, но было уже поздно. Невидимый кулак ударил его в грудь с такой силой, что его огромное мускулистое тело оторвалось от земли, словно он был соломенной куклой.

Его отбросило назад с такой мощью, что он пролетел по воздуху добрых десять шагов, прежде чем со страшным грохотом врезаться спиной в толстый ствол древнего дуба. Раздался жуткий треск, его голова резко дёрнулась вперёд от удара, потом откинулась назад, ударившись о кору.

И он рухнул. Его тело безвольно сползло по стволу и распласталось у корней дерева, как подрубленное. А на бедре быстро расплывалось тёмное пятно крови – должно быть, при ударе о дерево он напоролся на острый сук.

Тишина опустилась на поляну, нарушаемая только моим прерывистым, хриплым дыханием. Вороной конь Кирана, обезумев от ужаса, заржал, встал на дыбы и с диким топотом умчался прочь в лес, оставив нас одних посреди этой солнечной поляны, ставшей полем битвы.

Я стояла, тяжело дыша, и смотрела на свою дрожащую руку, на кольцо на безымянном пальце, которое оставалось всё таким же холодным и тусклым. Что это было? Откуда во мне взялась такая сила? В Леоне не было Дара проклятых. А сейчас… сейчас я только что швырнула взрослого мужчину через всю поляну одним лишь жестом руки.

Затем я перевела взгляд на неподвижное тело у подножия дуба. Киран лежал на боку, и было не понять, дышит ли он вообще. Его лицо казалось мертвенно-бледным, а кровь из рваной раны на бедре медленно, но неуклонно сочилась, пропитывая ткань штанов и землю под ним.

Что я наделала? Я, Леона из рода Доэрти, только что сразила могучего лорда Кирана Магвайра – своего мужа, своего тюремщика, своего врага – силой, о существовании которой не знала.

И я была свободна. Никто больше не заставит меня вернуться в каменную тюрьму. Никто не будет распоряжаться моей жизнью, моим телом, моей судьбой.

Но цена этой свободы лежала неподвижно у корней дуба, истекая кровью, и я понятия не имела, что теперь делать. Убила ли я его? Или он просто без сознания? Выживет ли, если я оставлю его здесь? И что за сила пробудилась во мне – дар или все же проклятие?

На негнущихся ногах я подошла к нему ближе. Киран лежал неподвижно, но, приглядевшись, я заметила едва различимое движение груди. Он дышал. Слабо, поверхностно, но дышал. Я не стала убийцей. Пока…

Я стояла над ним, раздираемая противоречивыми чувствами. С одной стороны – это был мой шанс на окончательное освобождение. Его конь где-то поблизости, его припасы в седельных сумках. Я могла взять всё необходимое и уехать. К тому времени, как он придёт в себя – если придёт – я буду уже далеко.

С другой стороны… я смотрела на его лицо, лишённое привычной суровости и властности. В беспамятстве он выглядел моложе, беззащитнее, почти по-мальчишески. И вопреки всей логике, вопреки здравому смыслу, что-то глубоко внутри меня болезненно сжималось.

Что со мной происходило? Это был мой враг, мой тюремщик. Человек, державший меня в плену, требовавший наследника, словно я была породистой кобылой. Я должна была радоваться его поражению и моему освобождению.

Но вместо радости в груди зияла странная пустота. Со вздохом я опустилась на колени рядом с ним, сняла с себя нижнюю рубашку и разорвала на длинные полосы. Мне пришлось разрезать ткань его штанов, чтобы добраться до раны.

Зрелище было неприятное. Глубокий рваный порез пересекал мышцу бедра наискосок, и из него ритмично пульсировала тёмная кровь. Такую рану нужно было зашивать, но у меня не было ни иглы, ни нитей. Оставалось только туго стянуть края и надеяться, что это остановит кровотечение.

Я плотно приложила куски ткани к ране и стала туго перевязывать бедро, стягивая разорванные края вместе. Киран несколько раз болезненно застонал, но в сознание не пришел. Повязка быстро пропиталась кровью насквозь, и мне пришлось наложить ещё один слой ткани и затянуть ещё туже.

Руки мои дрожали. От волнения, от усталости, от последствий того невероятного выброса силы. Но я упрямо продолжала работать, пока наконец кровотечение не замедлилось до тонкой струйки.

Я встала, вытерла окровавленные руки о траву и в последний раз взглянула на поверженного мужа. Больше мы не встретимся, больше он не будет преследовать меня, требовать возвращения, распоряжаться моей судьбой. Сила, пробудившаяся во мне, защитит от всех врагов. Теперь я свободна.

С этой мыслью я развернулась и пошла прочь через поляну, в лес, на север, к границам земель моего отца. Каждый шаг уносил меня всё дальше от прошлого, всё ближе к новой жизни.

Я прошла не больше двадцати шагов, когда что-то заставило меня остановиться. Словно невидимая нить тянула назад, к поляне, где лежал Киран, а в груди нарастало странное чувство – не вина, не жалость, а что-то более глубокое и тревожное. Словно часть меня осталась там, рядом с неподвижным телом у дуба. Руки сами сжались в кулаки от раздражения – на себя, на эту слабость, на то, что я не могу просто уйти и забыть.

– Проклятье! – прошипела я сквозь зубы, поворачивая обратно к поляне. – Проклятье, проклятье, проклятье! Он твой тюремщик! Он держал тебя в плену! А ты… ты…

Но я уже шла назад, чертыхаясь на каждом шагу и яростно ругая себя за эту непонятную слабость. Что со мной происходит? Почему я не могу просто развернуться и идти к свободе? Почему мысль о том, что он может умереть там, один, заставляет меня чувствовать себя так, словно я предаю что-то важное?

Киран всё ещё лежал у подножия дуба, но что-то изменилось – дыхание стало более частым и поверхностным, веки слегка дрожали. Повязка на бедре пропиталась кровью почти насквозь, а тёмное пятно медленно расползалось по ткани.

Я опустилась на колени рядом с ним, сердце болезненно сжалось. В беспамятстве он выглядел совсем не как грозный лорд Магвайр. Лицо расслабилось, исчезли привычные жёсткие линии вокруг рта, а тёмные ресницы бросали тени на бледные щёки. Так он казался моложе, почти мальчишкой.

Я потянулась, чтобы проверить повязку, и его глаза медленно открылись. Серебристые, затуманенные болью, они сначала блуждали, не фокусируясь, а потом остановились на моём лице. И удивление промелькнуло в их глубине.