— Я с поклоном к вам от Матвея Андреевича, — в горле у меня чуть булькнуло, — ну, и со своей просьбой.
Женщина недоверчиво глядела на меня, что-то про себя решая.
— Вы нездешний, видно?
— Да вот, проездом я. Такие, значит, дела, — я сам не заметил, как вошёл в роль простого парня-радиомонтажника Лёхи Бурьянова. — Мне тут, понимаете, посоветовали.
— Кто посоветовал-то? — неприветливо поинтересовалась Вера Матвеевна.
— Да старушка одна, Елена Кузьминична, знаете, наверное…
Что-то отразилось на лице женщины, то ли досада, то ли обрывок какого-то надоедливого воспоминания.
— Ладно, чего на пороге стоять, — наконец решилась она. — Проходите в дом, там и потолкуем.
— И то дело, — шумно обрадовался я. — А то здесь, на улице, комары заели. Прямо упыри, а не комары.
И мы прошли в дом.
Впрочем, дальше веранды Вера Матвеевна меня не пустила. Щёлкнула выключателем — и оголённая лампочка налилась тусклым рыжеватым сиянием. Взору моему предстали необъятных размеров шкаф, не действующая, судя по всеобщему запустению, газовая плита, круглый стол с подпиленной ножкой — это у них, видать, местный стиль: столы калечить. Тем более, осколок старины, сейчас такой редко где и встретишь. Громоздились друг на друга несколько помоечного вида ящиков, пара раскладных стульев, когда-то роскошное, а ныне весьма изодранное кресло…
— Ну, в чём дело-то ваше? — не дав даже толком оглядеться, приступила ко мне Вера Матвеевна.
— Присесть можно? — поинтересовался я. И зря. Не успел маску напялить, так она уже сползает. Пролетарий Лёха Бурьянов плюхнулся бы на первое попавшееся седалище без всяких вопросов. Ладно, авось пронесёт.
— Садитесь, — женщина кивнула на стулья. — Только осторожно, поломанные они слегка.
— Ничего, авось меня выдержат, — хмыкнул я, осторожно устраиваясь на подозрительно всхлипнувшей мебели. — В общем, беда у меня, — начал я пересказывать дежурную легенду. — Сын вот уже почти год как пропал, Санька. Какая-то мразь со двора увела, искали, конечно, полиция, то-сё — да без толку… Ну, короче, тут я проездом в Заозёрск, пару дней перекантоваться пришлось, вот, бабку встретил на базаре, она, значит, и посоветовала к вам обратиться. Может, сказала, пацан ваш и чего сумеет.
— Бабка, значит, — краем губ усмехнулась Вера Матвеевна. — Она жалостивая, бабка. Добрая… Посоветовала, значит, обратиться…
— Нет, ну какие дела, — вскинулся радиомонтажник Бурьянов. — Это ж понятно, не за так, тут всё путём. Вот, возьмите, — я протянул ей туго набитый конвертик.
Она, помедлив, осторожно взяла его и кивнув: «Подождите, я скоро», скрылась в недрах дома. Я приступил к ожиданию.
Сейчас она, видимо, считает деньги. В таких делах главное — не увлечься, не переложить бумажек. Лучше показаться скупым, нежели подозрительно щедрым. Да и мне не след казёнными суммами разбрасываться. Не последнее же это дело, а финансовый наш директор, Павел Юрьевич, прижимист. Но, периодически сдавая ему излишки, можно растопить и начфиновское сердце.
— Ну ладно, — возвестила появившаяся на пороге Вера Матвеевна. — Устрою я вам, чего просите. Но, сами понимаете, гарантий никаких. Получится, не получится — как Бог даст.
— Оно понятно, — кашлянул я. — Никаких обид, всё путём.
— Идите за мной, — сказала женщина и отворила внешнюю дверь.
Мы вышли в огород, над которым, в незаметно опутившихся сумерках, вились белые клочья тумана, и направились к темневшнму вдалеке сараю. Я шёл осторожно, стараясь ступать след в след Вере Матвеевне. Оно и понятно — радиомонтажник Бурьянов должен быть неуклюж, страдать куриной слепотой и вообще изрядно нервничать. Это поручик Бурьянов умеет бесшумно скрадываться в темноте, ориентироваться по еле слышным шорохам и стрелять навскидку. А радиомонтажник ничего такого не умеет, он парень безобидный. Ничего, недолго осталось мне им быть.
Распахнув скрипучую дверь сарая, она щёлкнула выключателем. Забавно — здешняя лампочка оказалась куда ярче, чем на веранде.
— Подождите здесь, — велела Вера Матвеевна. — Сейчас он к вам подойдёт.
Она быстро, уверенной походкой зашагала к дому, а я, примостившись на колченогий табурет, принялся ждать.
Вокруг лампочки крутилась всякая ночная живность — мотыльки, мошки, жучки какие-то, и странные тени то и дело падали на некрашенные брёвна стен. В глубине сарая до самого верха громоздились сложенные в поленницу мелкие плашки дров, в дальнем углу торчали лопаты и тяпки, а на усыпанном опилками и стружками полу в беспорядке раскиданы были доски, брезентовые рукавицы и гнутые строительные гвозди. Сиротливо жался возле двери помятый игрушечный грузовик, распаявшийся электрический чайник уставился на меня кривым носиком, словно хотел что-то сказать.
Здесь, кстати, было довольно прохладно. Тоненькая моя рубашка, днём казавшая едва ли не боярской шубой, сейчас совсем не грела, и по коже мало-помалу начинали бегать мурашки. Зябкость расползалась повсюду, и проникала сквозь кожу внутрь, в самую глубину. Мне вдруг захотелось встать и уйти, незаметно проскочить огородом на улицу, а там, уже не таясь, направить стопы к Никитичу. Где-то по пути, в безлюдном каком-нибудь уголке, вытащить кремовую мыльницу передатчика, набрать положенный код — и переслать успокоительный рапорт в Столицу. Оккультизм не подтвердился, источник пребывает в старческом маразме, оснований для беспокойства нет. И все дела. Проверять меня не станут, не столь уж серьёзная ситуация, да и верят в Управлении поручику Бурьянову.
Только вот есть ещё такая штука — присяга называется. Не просто так мы, первый выпуск Училища, в Покровском соборе целовали крест. И не для того благославлял тогда нас владыка Пафнутий, чтобы сейчас я, раб Божий Алексий, огородами бежал с поля боя. Пускай даже это поле — полуразвалившийся сарай. Ведь если мальчишка в самом деле оккультист… В таком случае нам, Управлению, придётся драться уже не с ребёнком, нет — с оседлавшим его злым духом. И сбежать сейчас — лишь порадовать беса.
Скрипнула тихонько дверь, и чья-то фигурка осторожно прошмыгнула внутрь. Я поднял глаза.
На пороге стоял он — тот самый вчерашний пацан с пустыря, выручавший свой мяч из цепких лап Фёдора Никитича. Белобрысая голова сейчас, при электрическом свете, казалась чуть рыжеватой, а пятна ягодного сока на футболке — наоборот, почти чёрными.
— Здрастьте, — пробормотал он, скользнув по мне настороженными серыми глазами. — Мамка сказала, у вас дело ко мне.
— Привет, — благожелательно кивнул я, поднимаясь с табурета, — тут случай такой, мне сказали, только ты сможешь помочь.
— А я вас, кажется, узнал, — протянул пацан, усевшись напротив на дубовый чурбачок. — Вы вчера с этими были, с дядей Федей и дядей Сёмой. Мячик мне ещё пасанули, да?
— Было дело, — подтвердил я. Пора излагать дежурную легенду, а там — посмотрим. Откашлявшись, я заговорил:
— Тут, парень, понимаешь, такая петрушка получается. Я-то вообще случайно у вас в Барсове, проездом на Заозёрск, а эти, на вокзале не дают прямого билета, пришлось тут до понедельника кантоваться, а ночевать где-то надо, верно? Ну, я побродил по городу, поспрошал, а народ у вас дикий какой-то, хорошо, на мужиков этих набрёл, на пустыре. Пригласили они посидеть, ну, посидели, приняли, а Фёдор Никитич дядька добрый, приютил меня на три ночи. А утром я тут с бабкой одной разговорился, ну и… Слово за слово, язык развязался, она, в общем, покивала-покивала, ну, и к тебе сходить посоветовала. Тебя, парень, как звать-то?
— Мишка, — кивнул пацан, сосредоточенно отдирая от колена засохшую болячку.
— В общем, беда у меня. Сын пропал осенью. Жена, дура, оставила во дворе без присмотра. Ну, и гад какой-то увел. Соседские ребятишки потом рассказали — высокий, в пальто. Конфетой приманил. Мы, конечно, то-сё, полиция, следователь — а толку хрен. Ничего не нашли, да и бес их знает, искали-не искали… Хочу знать, живой, или как. А Ленка моя после всех этих дел малость сдвинулась, решила, пока Саньку не отыщем, мы вроде как и не муж с женой. Да это и не главное, лишь бы сына отыскать. Ну, а если… — вздохнул я, и плечи мои вздрогнули, — если уже всё… Хоть эту гадину бы найти. Сам посчитаюсь. Может, он ещё кого увёл… Вот такие дела, Мишь. Сумеешь помочь?