Я выпрямился, в упор глянув на него. Мальчишка сидел уткнувшись подбородком в колени. Потом, спустя показавшуюся мне бесконечной минуту, хрипло произнёс:
— Ясно. Сколько ему лет было, сыну вашему?
— В мае должно было пять исполниться. Вот знать бы, исполнилось ли…
— Хорошо, — уже твёрже сказал Мишка. — Я… Я попробую, но не знаю, как получится. Оно не всегда с первого раза выходит.
Он встал с чурбачка, постоял немного, не то вспоминая чтото, не то прислушиваясь к окружающей сарай темноте. Потом не спеша начал собирать с пола мелкие сосновые планки. Сложив их горкой, обернулся ко мне:
— Вы сейчас сидите, не шевелясь, и Саньку своего вспоминайте. Как он выглядел тогда, в тот день. И не говорите ни слова, а то всё сорвётся.
Я молча кивнул.
Мишка, усевшись на корточки, принялся выкладывать из планок какую-то странную фигуру. Сперва мне показалось, что это двойная пентаграмма, но вглядевшись, я понял, что здесь что-то совсем иное. Деревяшки выстроились непривычным глазу многоугольником, в котором даже самый талантливый математик не отыскал бы и намёка на симметрию.
Мне оставалось лишь сидеть тихо и, как предписано было радиомонтажнику Бурьянову, вспоминать облик утерянного сына. Самое удивительное, что я и в самом деле начал вспоминать. Витя Северский однажды явился на службу со своим четырехлетним Санькой — так сложились дела, что не с кем было оставить. Дитё изрисовало пачку ксеросной бумаги малопонятными каракулями, сурово слопало поднесённую секретаршей начальника шоколадку и запросилось в туалет. Я помнил его довольно смутно — чёрные, слегка вьющиеся волосы, пухлые, покрытые россыпью веснушек щёки, — Витя всё дразнил своего отпрыска хомяком. «Я не хомясёк, Я Саса», — обиженно отвечал малыш, косясь на окружающих готовыми наполниться влагой карими глазами.
…Вдруг оказалось, что исчезли звуки. Пропали куда-то колотящие крыльями лампочку мотыльки, утих комариный писк, прекратлась мышиная колготня в поленнице.
А потом… Крайняя планка вдруг дёрнулась, начала медленно приподниматься одним концом в замерший воздух, потом всколыхнулись и другие, точно задетые скользящим пальцем клавиши рояля. Сперва медленно, а потом всё быстрее задвигались планки, и спустя минуту сами собой выстроились в некое подобие треугольной стрелки, указывающей в сторону полуоткрытой двери сарая.
Теперь сомнений не оставалось. Психодинамика в чистом виде. К бою, поручик Бурьянов! Сглотнув образовавшийся в горле комок, я резко поднялся, осенил себя крестным знамением и громко произнёс:
— Да воскреснет Бог, и расточатся врази его, и да бежат от лица его ненавидящие его. Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога…
Висевшая в воздухе гора планок с сухим треском — точно сломали чью-то кость — обрушилась на пол и осталась лежать бесформенной грудой. И разом вернулись исчезнувшие было звуки, запищал у меня над ухом комар, где-то вдалеке, на улице, послышались пьяные голоса.
Мишка обмер, потерянно глядя на меня. Что ж, грустно это всё, но служба есть служба. Сунув руку в карман, я протянул ему синюю, с золотым тиснением, корочку:
— Поручик Бурьянов, Управление Защиты Веры. Вот такие дела, Миша. Пойдём-ка в дом.
Мальчишка отшатнулся, прижимаясь лопатками к стене, и уставился на меня безумными глазами. Губы его беззвучно шевелились, он скорчился и ловил ртом сухой воздух, точно получил отменный удар в солнечное сплетение. Что ж, — хмуро подумал я, — когда-нибудь он мне ещё спасибо скажет.
— Ты не маленький, Миша, должен был понимать, что когданибудь это кончится.
— А я… А я-то вам поверил, — прошептал он, отводя потухший взгляд. — И ведь почти уже…
Я положил ему руку на вздрогнувшее тёплое плечо.
— Пойдём в дом. Надеюсь, в догонялки играть не будем — сам понимаешь, глупо.
И мы вышли из сарая. На всякий случай я придерживал Мишкин локоть — не хватало ещё бегать за ним, топча обихоженные грядки. Но пацан шёл покорно, механически переставляя ногами, точно заводной плюшевый медвежонок. Был у меня такой, лет двадцать назад.
Я вообще не выношу женских слёз, но тут разразилось нечто неописуемое. Вера Матвеевна выла как подстреленная волчица, хрипела, брызгалась слюной и всё порывалась биться головой о стенку — мне пришлось даже усадить её в кресло. В эту минуту я проклял всё — и своё согласие поступать в Училище, и оккультистов — всех вместе и каждого по отдельности, и наше Управление, и эту идиотскую командировку… Ну что мне стоило отказаться? В отставку не отправят, я кадр ценный. И спокойно бы гонялся по лесам и катакомбам за Рыцарями, занимался бы внешним контролем, проводил бы за компьютером корреляционный анализ данных, а главное — никогда бы не топтался возле истошно воющей тётки, у которой я только что арестовал сына. Воды ей надо, наверное, дать. Только где у них?
Узнай дорогой мой начальник то, что я сделал, боюсь, оперативной работы не видеть бы мне до пенсии. По крайней мере до его. А Сан Михалыч отнюдь не собирается. Крепкий он дядька, и здоровье отменное, даром что за шестьдесят. Должно быть, ровесник Никитичу. Только вот о культурном отдыхе у него понятия иные.
— Вода у вас есть? — повернулся я к Мишке.
Тот молча кивнул.
— Ну так что столбом стоишь? Видишь, у матери истерика! Принеси ей попить.
Мишка посмотрел на меня непонимающе, потом нырнул куда-то в глубь дома. За ту минуту, что его не было, я в красочных подробностях представил, как он, распахнув главную дверь, выбегает на улицу, и ищи потом ветра в поле. Это же его город, он знает окрестности как таблицу умножения. Может, и лучше. Здесь полно приятелей, у которых хотя бы первое время можно отсидеться. Конечно, пацан есть пацан — где ему понять, что от Управления не скроешься. Вычислят, и довольно быстро. Только вот другие будут вычислять — не я. А я… Интересные объяснения пришлось бы давать мне генералу Евлампиеву, начальнику оперативно-розыскной части. И понятно, погоны с плеч, и хорошо ещё, если рядовым куда-то в Тьмутаракань, а то ведь и вообще из Управления погонят. И куда я денусь — в радиомонтажники? А главное — сочувственные взгляды коллег, деланно-небрежное похлопывание по плечу — не бери мой в голову, старина, со всеми бывает.
Не успели прокрутиться в моей голове унылые кадры будущего, появился Мишка со стаканом.
Вера Матвеевна лязгнула зубами о стекло, мотнула головой, но всё же глотнула.
— Мам, ну ты что, — склонился над ней Мишка. — Ну не реви ты, всё будет хорошо.
Косо поглядывая на них, я достал передатчик и набрал код местной полиции. Вот уж будет там переполох!
— Поручик Бурьянов, столичное УЗВ, — отрекомендовался я, увидев вспыхнувший кошачьим глазом индикатор приёма. — Нахожусь в спецкомандировке. Допуск: 8-248-20-730. Высылайте наряд по адресу — Заполынная, дом двадцать четыре. Конец связи.
Жёлтый глаз индикатора потух. Я убрал ненужный более аппарат. Ну, почти всё сделано. Первичный допрос — и пускай дальше мудрят наши орлы из следственной части.
— Ну за что, за что вы его? — причитала Вера Матвеевна, размазывая слёзы по щекам.
— Статья двести девятая, часть первая, — охотно отозвался я. — Оккультная практика с целью обогащения. Карается заключением от трёх до десяти лет. Мы же с вами в богохранимой стране живём, Вера Матвеевна. Бесовщина у нас запрещена, знаете ли. Вы что же, не понимали, в какую дрянь ваш ребёнок вляпался?
— Да разве же я думала, что за это сажают! — взвыла несчастная баба, до белизны пальцев сдавившая подлокотники кресла.
— По-моему, всё же думали, — саркастически улыбнулся я. — Иначе не было бы этой дурацкой конспирации — вход с огорода, привет от Матвея Андреича, бабушка-посредница. Разве не так?
— Ну неужели ничего нельзя поделать? — Вера Матвеевна повернулась ко мне. — Вы должны понять, это же мой сын, у вас же у самого есть мать! Мишенька же ещё ребёнок, толькотолько тринадцать исполнилось! Ну послушайте, — жарко задышала она, выползая из кресла, — мы с вами договоримся. Ведь это… — скривила она губы, — это видели только вы. Ну скажите, что ничего там не было! Я всё отдам, вы не смотрите на обстановку, у меня есть деньги, вы же молодой, вам ещё жить да жить, семью заводить, свой дом, вам пригодится.